В августе 1943 года роковой звон цепи и ругательства нарушал тишину лесного склада. Лежавший на верстаке мужчина с отрубленными ногами и сломанными руками швырнул грохотом вверх мешок, поднимая черную пыль и удушающий запах сырости. Его обозревательный смех заставлял дрожать деревянные перекладины. Этот схрон скрыт от бесконечного войны — но его не вытащить обратно к миру....
У участка под номером восемь в кишках «Жигулей» ковырялся мужчина лет шестидесяти с нерусским лицом. Он прервал свое занятие, проводил угрюмым взглядом серый «Ниссан». У Вадима возникло такое ощущение, что этот тип много лет назад втянул голову в плечи и до сих пор не вытягивал ее.
Потом Вадим поморщился. Дом под номером четырнадцать практически полностью сгорел. От него осталась лишь обугленная коробка, над которой возвышался дымоход. Пожар был мощный, сожрал постройки в саду, теплицы. Пламя дотянулось даже до забора, увенчанного яблонями.
Полгода назад здесь все было в порядке, жила молодая семья с полуслепой бабкой на попечении. Вроде дети намечались.
Он притормозил, высунул голову в окно. Не по себе ему здесь было. В воздухе витали отрицательно заряженные частицы.
Вадим вышел из оцепенения и двинулся дальше. У шестнадцатого дома дорогу пересекала огромная колдобина. Ему пришлось объезжать ее обочиной."
"У предпоследнего строения возились две женщины. Одна подкапывала лопатой яму под столбик, другая придерживала падающую секцию ограды.
Вадим остановился у последнего участка на этой улице. Места для парковки было вдоволь, хоть танковый батальон ставь. Дорога упиралась в небольшой, но отвесный обрыв. За ним начинался ельник.
Все заросло полынью, лопухами. Ограда гуляла волнами.
На самой рослой штакетине сидела задумчивая ворона и, склонив голову, косилась на человека.
На душе у Вадима стало уныло. Призраки мертвых родителей обитали в этом доме, дышали ему в затылок.
Он стоял посреди огорода и озадаченно чесал затылок. Дорого такую халупу не продашь, если это вообще возможно. Впрочем, у него есть пять дней. Надо провести их так, чтобы не было потом мучительно обидно.
Он встряхнулся, сделал деловое лицо, зашагал к дому.
В доме все было по-старому. Ничего не изменилось с того дня, когда он похоронил маму, запер хату на ключ и уехал служить. Даже невымытая чашка из-под чая так и стояла на подоконнике. В ней теперь можно было разводить полезные бактерии.
Он слонялся по комнатам, таращился на предметы быта.
