Автор
В морозный ноябрьский вечер я еще жила как в детстве, укрывшись от холода на холодной земле. Шапка выдали, и я ненавидела это безразличное вторжение. Один тяжелый ботинок подчерпнул мою руку — легкая удухиева, но не больно. И в этот миг кто-то сказал: "Поднимайся, белобрысая!", и мир ожил, как будто призыв к посторонней жизни....
И когда из квартиры выходит Кир, в домашней одежде, тоже с мокрыми волосами, я всхлипываю.
Глава 37
– Лана? – удивленно говорит он.
Потом смотрит на меня внимательнее, выцепляет взглядом ссадину, которую я и сама еще не видела, мои мокрые волосы, красные глаза. И вспыхивает злостью в секунду. Не на меня, я это понимаю. Но я все равно почему-то выдыхаю:
– Не злись, пожалуйста, – и начинаю плакать.
На лице Разгильдеева отражается какая-то нечеловеческая мука. Он берет меня за плечи и крепко прижимает к себе. Гладит по голове, целует в макушку, позволяет реветь.
– Ой, Кир, прости, пожалуйста.
– А ну-ка перестань. Пойдем, – он тянет меня за руку к двери, но я упираюсь.
– Нет, подожди, твоя мама дома?
– Дома.
– Я не хочу. Не могу. Как же она первый раз увидит меня вот такой? – я развожу руками в стороны.
– Мальвина, ты прекрасна. А еще ты вся дрожишь, волосы мокрые, и рану нужно обработать. Заходи.
Я подчиняюсь его уверенному безапелляционному тону, но сгораю от стыда.
– Здравствуй.
– Здравствуйте, – выдавливаю еле слышно.
– Мам, это Лана. А это Татьяна Игоревна, – неловко заключает Кир.
– Можно просто Татьяна, но на вы. Проходи, Лана, будешь есть?
Я отрицательно качаю головой. Снимаю ботинки и на долю секунды досадливо прикрываю глаза. Они оба замечают мои босые ноги, но ничего не говорят. Чувствую себя блохастым котенком, которого принесли с улицы.
Кирилл берет меня за руку и ведет в свою комнату. Там усаживает на диван и приваливается к закрытой двери спиной.
– Что случилось?"
"– Он, – горло сдавливает, и я тяну воздух в два захода, – он забрал все деньги.
– Которые ты откладывала на квартиру?
– Да.
Я всхлипываю, но не позволяю себе снова расплакаться. Кир смотрит на меня так, будто не верит тому, что я говорю. Но не потому, что я могу врать. А потому что он не может осознать. Как будто эта информация не втискивается в его картину мира.
