Автор
В морозный ноябрьский вечер я еще жила как в детстве, укрывшись от холода на холодной земле. Шапка выдали, и я ненавидела это безразличное вторжение. Один тяжелый ботинок подчерпнул мою руку — легкая удухиева, но не больно. И в этот миг кто-то сказал: "Поднимайся, белобрысая!", и мир ожил, как будто призыв к посторонней жизни....
Все тело превращается в кисель. Непослушный и дрожащий.
Я протягиваю трясущуюся руку к ящику с нижним бельем. Сдвигаю бюстгальтеры в сторону. И там пусто. Пусто. Пусто. Пять букв и мои рухнувшие надежды.
Подключаю вторую руку – давай же, родная, слушайся меня! Хватаю ящик и выворачиваю содержимое на пол. Резкими движениями раскидываю вещи в стороны. Денег нет. Он все забрал. Все, что я скопила упорным и честным трудом.
Дура, какая же я дура! Прятала деньги в нижнем белье, как будто это не самое очевидное место! Надеялась, что он не станет рыться в упаковках прокладок.
Глаза жгут злые слезы. Ведь можно же было отнести деньги к ребятам, оставить у Кирилла или у Белого. Да у кого угодно! Они под ближайшим кустом были бы сохраннее, чем тут!
Грудная клетка болезненно сжимается, я громко стону. Теряю контроль над дыханием.
Это было единственное, на чем я держалась. Моя мечта о собственной нормальной жизни. Меня трясет и буквально размазывает по полу, подкатывает такой приступ тошноты, что я едва успеваю собраться, встать, открыть окно и свесить туда голову.
Отшатываюсь обратно в комнату. Пытаюсь вернуть себе власть над собственным телом. С большим трудом обращаюсь к старому приему.
Синий. Раз, два, три, четыре, пять.
Зеленый. Раз, два. Боже. Боже мой. Три, четыре, пять.
Белый. Раз. Пожалуйста, Лана, соберись. Два, три, четыре, пять.
Желтый. Я наконец выравниваю дыхание. Раз. Вдох короче, выдох в два раза длиннее.
"Молодец, девочка. Глажу себя по волосам, хвалю, жалею. Перестаю ругать за то, какой глупой была. Сейчас это не поможет. Беру с дивана футболку, обтираю лицо. Встаю, как была, в джинсах и толстовке на голое тело. Рукава и низ после горки мокрые, но мне плевать. Я иду на кухню. Распахиваю дверь. Мамы нет, отец сидит, упершись локтями в стол. Что-то жует, щурится в телевизор.
– Верни мне деньги, – говорю тихо, но твердо.
