В старом здании под окнами воришка наблюдает за необычными жителями дворового этажа — хозяин и его собака, которых она словно читает на коже бедер, сравнивая с шрифтом Брайля. Поверхность их тел покрылась корочками ран, готовыми стать рубцами.
Она подозревает, что изначально он притворялся, что его речь на английском не такая беглая, чтобы не спугнуть ее. Но все равно она чувствует, что он не может расслабиться, когда говорит с ней. Подбирает слова. Ей становится не по себе, будто он подвергает цензуре свои мысли.
— А у тебя как? — спрашивает он. — Что ты сегодня делала?
Она стоит, глядя во двор, с головой погрузившись в открывшуюся перед ней панораму, будто никогда раньше не видела ее. Во дворе никогда ничего не происходит. В квартире никогда ничего не происходит.
Телевизионная башня, добродушная, как истинный персонаж доктора Сьюза[25], наблюдает за тем, как она смотрит в окно, появляясь в поле зрения в любом направлении взгляда. Раньше ее беспокоило и ожидание, и бездействие, но теперь, когда она знает, что ее мысли где-то далеко, а время растяжимо, она потеряла всякое ощущение срочности.
— Клэр?
Она не хочет отвечать на его вопрос, разрывать этот мир своей правдой.
— Ты же знаешь, как обычно. — Она поворачивается к нему лицом и прислоняется к подоконнику. — Была в городе, кое-что купила. Заскочила в библиотеку, потом с подружкой посидели за чашечкой кофе.
Он ничего не говорит, и они пристально смотрят друг на друга, пока время — такое неуловимое для нее, так ловко нанятое им — не вырывается снова на свободу и не устремляется вперед.
— Ну, Клэр. — Эта широкая, обезоруживающая улыбка.
Теперь она понимает, насколько правдиво это описание. Его улыбка заставляет ее поставить пистолет на предохранитель, и она чувствует, как неиспользованные пули падают к ее ногам.
— Ты же понимаешь, это — как оно должно быть.
Взгляд его широко распахнутых глаз совершенно невинный.
Она отворачивается и смотрит на его отражение в окне. Оно поднимает руку в тосте. Не улыбается, ни на чем не сосредоточивается.
