Начинаем с разговора между двумя людьми, где обвинения и драматические моменты создают напряжение. Затем появляется сообщение о победе одного из них — Бешеного, заставившее подозрения у другой стороны. Тон переплетается между горечью, надеждой и отчаянием, создавая атмосферу острых эмоций и неопределенности в дальнейшей судьбе участников этого разговора....
Вышла на сцену на автомате, услышав свое имя и даже толком понять ничего не успела, что именно произошло, пока не почувствовала, как сверху на меня вылилось что-то теплое и теперь стекало по волосам и одежде. Я машинально сделала шаг назад и, не подумав о том, что вязкая жидкость растеклась по полу, поскользнулась и упала, покатившись вниз по лестнице.
Приземлилась я неудачно, на выставленную в защитном жесте кисть. Резкая боль прострелила область запястья, а вокруг поднялся гогот. И я уже ничего толком не соображала, не понимала, что нужно хотя бы подняться.
— Встать можешь? — кто-то коснулся моего подбородка, а когда поняла кто, с трудом могла поверить в происходящее.
— Я не знаю, мне больно.
Слезы застилали глаза, в уши било чье-то улюлюканье, толпа была в восторге от происходящего.
— Стоять можешь? — спросил он, когда мы оказались в одной из уборных.
— Да, наверное, да.
— Так наверное или да?
— Да.
Он помедлил немного, а потом все же опустил на пол, но продолжил поддерживать на случай, если я решу упасть. Отпустил окончательно, когда убедился, что я твердо стою на своих двоих.
— Я сама, — произнесла тихо, когда он включил воду и стал осторожно смывать с моего лица красную жижу, очень похожую на кетчуп или томатный соус. — Ты иди, я справлюсь, спасибо тебе.
— Глупости не говори, сейчас умоемся и поедем в больницу.
— Зачем?"
"— Да, твою руку пусть посмотрят.
— Как ты…
— Я видел, как ты приземлилась, и сейчас ты ее потираешь, — он кивнул на мои руки, и я только сейчас заметила, что действительно потираю больное запястье.
— Я в порядке, никуда не надо ехать.
Миша не ответил, вздохнул только и продолжил манипуляции с моими лицом и шеей. О себе он не думал, кажется, ему совершенно не было дело до собственного внешнего вида, до белой рубашки, которую безвозвратно испортили.
