Он играл на работе, играл в высоких кабинетах, в постели с Зоей и всеми ее предшественницами, у которых было разное назначение — с одними он получал светский лоск, с другими укреплял позиции, с третьими просто развлекался. Играть было легко или трудно, в зависимости от состава труппы, но играть нужно было всегда. И только в Маниной квартирке, среди бедных стен и школьных тетрадок ее сына он не играл. Просто жил. Вернее, у него получалось просто жить.
Может быть, именно потому, что он знал совершенно точно — скоро все это кончится.
Навсегда.
— Значит, Димочка, — самому себе сказал Потапов, — ну и ладно.
— Что ладно, Митя? — спросила Маруся осторожно.
— Ничего, — ответил тот, — не обращай внимания.
* * *
— Ты что, — спросил Никоненко настороженно, — ты что, плачешь?
— Я не плачу, — пробормотала Алина не сразу, как будто некоторое время думала, о чем именно он спрашивает.
Она лежала, отвернувшись, и в свете уличного фонаря он видел, как мерцает длинная узкая спина и худая рука, закинутая за стриженную под допризывника голову.
Он не знал, что говорить, и чувствовал себя ужасно.
Зачем они это сделали? Зачем он это сделал? Он давным-давно позабыл, как это трудно — испытывать какие-то нарочито усложненные чувства, и напряженно думать о женщине, которая оказалась рядом, и все время видеть себя со стороны, и старательно пыхтеть, словно выполняя сложный тренировочный комплекс на глазах у приемной комиссии.
Гимнаст, твою мать!..
Он бросил курить лет десять назад, когда понял, что еще чуть-чуть, и остановиться не сможет, но сигареты в доме держал.
Он встал, испытывая острое желание чем-нибудь прикрыться, и кое-как, прыгая на одной ноге, натянул джинсы.
— Я сейчас, — зачем-то сказал он длинной худой спине, которая даже не пошевелилась.
Он курил в форточку, морщился и вздыхал, как Буран у батареи. От сигареты и позднего времени у него слегка шумело в голове.
Во что он влип, черт побери все на свете?! Мало ей собственных стрекозлов, надо было добавить к ним его, милицейского стрекозла Никоненко, у которого взыграли гормоны и мыслительные процессы переместись из головы в одно всем хорошо известное место.
Ничего он не испытал — ни радости, ни освобождения. Это было слишком далеко от незамысловатых удовольствий, которыми он привык себя потчевать.
— Я чем-то оскорбила твою офицерскую честь? — спросил у него за спиной холодный язвительный голос.
