В темном и сырном борту лодки, где воды течёт как кровь или молоко, я открывает глаза. Солнце уже неспешно поднимается над волнами, словно проклятый жезл гонит нас вперёд. Восьмой час утра или девятого - всё ещё неясно. Я попробую сломать сухожилия, проверить, какова степень моего брани от воды и природы....
В левой верхней и правой нижней на красном поле нарисована белая тощая птица, которая кажется общипанной, а на двух других на белом поле по три красных креста, расположенных равнобедренным треугольником вершиной вверх. Грудь коня защищена кольчужным пейтралем, а голова — шанфроном из толстой кожи. Копья у командира нет, потому что уверен, что сражаться с достойным противником не придется. Наверное, за него можно было бы получить хороший выкуп, но у нас нет ни крепкого помещения, ни лишних людей для охраны, а отпустить под честное слово нельзя, чтобы англичане не узнали, кто на них нападет и сколько нас.
Я натягиваю тетиву, тихо говорю оруженосцу Анри де Халле:
— Труби.
И пускаю стрелу. Она стремительно пролетает между ветками и листьями, не задев ни один, вонзается в правую щеку гасконца рядом с носом и влезает наполовину. Наверное, острие высунулось сзади из бацинета, украшенного красной материей.
В это время Анри де Халле издает очень мелодичные звуки. В кои веки в моем отряде оказался трубач, у которого есть не только желание играть, но и музыкальный слух. Одна за другой я выпускаю еще пять стрел.
— Выходим! — командую я.
Мои бойцы выбираются из леса на дорогу, добивают раненых, сноровисто стягивают с трупов доспехи, одежду и обувь, а затем оттаскивают тела, схватив за руки или ноги, в кусты, метров на десять-пятнадцать от дороги. Через несколько дней они начнут разлагаться и вонять, благодаря чему их легко будет найти, но к тому времени, как я надеюсь, их уже не будут искать.
