Ночь пропитана алкогольными запахами и неформальным шуткам. Парнишке-чайкину предстоит выбрать: продолжить беседу с теми, кого он считает незнакомцами, или сбежать от шумного московского клуба. В эти минуты будто все на свете зависло в воздухе, ожидая решения одного юноши....
Если в твоем мире все по правилам, то в своем я ломаю на хер любые правила, именно поэтому я выйду за дверь, а ты останешься здесь!
— Ты недолюбленный ребенок, — говорю полушепотом.
— Арина, заткнись, — предупреждает.
— Твои ценности уродливые! — выкрикиваю, видя, как трескается его ледяное спокойствие. — Ты не понимаешь, что такое любовь!
— Я никогда не утверждал обратного! Я вбивал это в твою голову все эти гребаные дни!
Мы орем друг на друга, и тот шаг, который нас разделяет, наполняется трескучим воздухом.
Будто у меня сорвало кран, бросаю в него слова, которых никогда не стеснялась:
— Во мне столько любви для тебя! Я бы… я бы все сделала, чтобы заслужить твою.
— Я не знаю, что делать с твоей любовью! Как ты, блять, не можешь этого понять?! — орет он, наклонившись вперед и приблизив свое лицо к моему.
— Тогда зачем ты пришел? — Толкаю его в грудь двумя руками. Он отшатывается. Делает шаг назад, а я толкаю его снова и снова.
Он ловит мои запястья, обжигая меня гневом, который плещется в его глазах серым холодным океаном. Мой собственный гнев вырывается наружу вместе со слезами и ударами, которые я продолжаю наносить Владу, хаотично трепыхаясь в его руках.
Дергаю за его галстук, за ткань рубашки и выдираю несколько пуговиц с корнем, пока слова выскакивают из меня неконтролируемым потоком:
— Улетай! И оставь в покое мою семью! Нам не нужно твое дерьмо, твой уродливый мир, эта грязь! Исчезни! Ищи себя сколько тебе нужно! Вместе со своей женой! Ненавижу… ненавижу….
Он отталкивает меня от себя, и за стоящими в глазах слезами я вижу, как перекошены черты его лица. Дикие эмоции в его глазах сковывают мое горло, не давая сделать вдох.
Я хотела его ударить, и у меня получилось, только моя пощечина была словесной.
Облегчения не происходит!
На щеках Градского вспыхивают красные пятна. Он отпускает мои запястья.
Сверля меня неподвижным взглядом, делает шаг назад, а затем резко разворачивается и молча выходит из кухни.
Я, как связанная с ним невидимыми канатами, делаю несколько шагов вперед.
