В ботинках его компании, он словно оказывается в тени прошлого — в летний зной Москвы на неделе, когда дожди заливают полосу, а сердце сжимается от предчувствия скорой зимы. Там будто нет места для радости и весны: лишь сырость и гнетущая тьма, где только призраки лета могут прятаться в жаре и недовольстве, словно пленники вечного междоусобия....
Какое-то смутное предчувствие.
Посудили-порядили с бабушкой и пришли к выводу, что Анне Григорьевне не придется уходить с новой работы, только-только приступив к ней, что справятся они как-нибудь. И их решение нанять помощницу по хозяйству оказалось как нельзя кстати."
"И все это время Арина думала странные мысли: а узнает ли она отца, когда увидит? Она его почти не помнит – его лицо, образ, голос стерлись из памяти. Зато она помнила его запах, его сильные руки и как он подбрасывал ее к потолку и ловил, а она хохотала от восторга и счастья.
В самолете, в шикарном бизнес-классе, после взлета, она откинула спинку кресла, воткнула беруши в уши, натянула маску для сна на глаза, укрылась пледом и почти моментально отрубилась. И проспала практически весь полет, пропустив все ритуалы питания пассажиров.
Отца Арина узнала сразу, выхватив взглядом в толпе встречающих.
Он был выше всех ростом и все так же красив, статен и по-мужски привлекателен, очень импозантный, подтянутый, дорого и со вкусом одет. Он увидел ее раньше, чем она его, и смотрел на Арину такими же, как у нее, темно-синими глазами, странным, остановившимся взглядом, в котором смешалась радость, тревога и какая-то глубокая, очевидная боль.
Он не сильно изменился, сохранив свою немного поредевшую и поседевшую, но все еще роскошную шевелюру, уложенную дорогим мастером, и не состарился так уж явно и очевидно, не покрылся морщинами и возрастными признаками увядания, хотя какое увядание – молодой мужчина в расцвете лет, еще и шестидесяти нет.
Но какая-то невидимая печать болезненности витала вокруг него: излишняя худоба, умело скрытая грамотно и со вкусом подобранной одеждой, бледность кожи не то от пережитой глубокой душевной драмы, не то от физического недуга.
Арина остановилась, замерев, как только увидела отца, и все смотрела, смотрела, узнавая и поражаясь цепкости своей детской памяти. А люди шли мимо, задевая ее, локтями и чемоданами, а она не замечала, стояла и разглядывала его, чувствуя, как подбираются к горлу слезы.
И тут он двинулся вперед и пошел ей навстречу, игнорируя любые запреты и ограничители и, никем не останавливаемый, подошел к Арине совсем близко и сказал очень просто:
– Здравствуй, доченька.
