Над лодкой смотришь — небо так зелено и ясно, словно сама жизнь. Свобода чувствуется во всем: и в легком дыхании корабля на воде, и в том, как свет играет на волнах. Этот поезд из воздуха и моря захватывает дух и приводит к глубоким мыслям о природе и своем месте в ней.
Устав чертовски, свернул, как я подумал, в небольшой затончик, который оказался рукавом, омывающим небольшой островок. Когда понял это, вернулся к дальней от реки стороне острова, где, использую весло, как шест, протолкался через заросли высокого, метров пять, тростника к берегу, чтобы лодка не была видна, если кто-то решит прошвырнуться по протоку. Там неподалеку от кромки воды росли две старые ивы с широкими кронами. Под ближней разложил на траве и развесил на ветках свое барахлишко, чтобы подсохло, и занялся сбором всего, что можно использовать для костра: сухих веток и листьев, прошлогодних стволов тростника.
Я кинулся к луку, натянул тетиву, которая немного подмокла в лодке и не успела еще высохнуть. Сойдет и такая. Не думаю, что по реке шляются воины в железных доспехах, а кожаные пробью запросто. Судя по голосам, людей разделяло несколько метров. Наверное, гребут на трех или более лодках. Когда проплывали мимо острова, обменялись мнением о вчерашнем шторме.
Я решил не разводить костер до темноты, чтобы на дым не приперся кто-нибудь, благо ждать оставалось часа три. Не теряя время даром, изготовил два самолова на уток: почти у противоположного конца острова, неподалеку от основного русла реки, где течение было слабым, воткнул две палки, отломанные от ив, в дно на расстоянии метров пять друг от друга, привязал к ним по метру лески из китового уса с железными крючком на конце, на который был насажен кусочек хлебной корки, размокающей медленнее, чем мякиш.
Вернувшись к ивам, занялся изготовлением ложа для сна — наломал зеленых стволов тростника и рогозы и уложил их рядом с тем местом, где предполагал развести костер, а сверху накидал сорванной травы.
