Автор
В унынии Кошев бродит по заснеженному дворянскому особняку в поисках пропавших вещей: чемоданов и своей надежды на будущее, затерявшейся под слоем снега. Вокруг него пустует и непроблекшая атмосфера расточения, когда нищий кошевой видит чужие сокровища — как собственную судьбу....
В этом-то что плохого?
— Профессора не должны увлекаться суетным исканием популярности между студентами, а обязаны добросовестно исполнять свой долг.
— Надо же как высокоморально! — усмехнулся Саша. — Напоминает Вольтеровское: врач должен брать деньги не иначе, как с неохотой. Или кантианское: добродетель лишь тогда добродетель, когда по велению долга. А по велению сердца — это уже удовольствие, а не добродетель.
— Я поражаюсь твоей начитанности, — сказал царь. — Но почему обязательно Вольтер?
— Кант не меньше него ханжа.
— Саша, ты не представляешь, что они вытворяли до этого приказа! Топали, свистели, шикали на лекциях профессоров, которые им не нравились. Скопом вставали во время лекций и выходили вон. И могли изгнать любого! Ты думаешь, это было всегда заслуженно? Ничего подобного! Так выжали нескольких серьёзных учёных, которые их недостаточно развлекали, и тех, чьи лекции казались им слишком сложными.
— Ты опять сменил тему, мы же об аплодисментах, а не о свисте.
— Это две стороны одной медали, — сказал царь. — Надо было вернуть порядок.
— Порядок нельзя вернуть идиотскими постановлениями!
Папа взглянул тяжело, и глаза сверкнули не хуже, чем у Кропоткина.
И Саша понял, что отец и подписал «идиотский» приказ.
Глава 27
Саша решил снизить градус дискуссии.
— Ковалевский это предложил, да?
— Предложил Ковалевский, — кивнул папа. — И вначале это их успокоило.
— Конечно, — усмехнулся Саша, — потому что проблему загнали вглубь. А теперь видимо накипело. Это только начало. Мне неделю назад стоя аплодировал Пажеский корпус. Разгонишь пажей? В полном составе?
— Ты не преподаватель, — сказал папа. — И ты великий князь.
— Мне аплодировали не потому, что я великий князь, а потому, что обо мне пишет Герцен.
— И потому что ты сам написал много якобинского бреда! Это не предмет для гордости!
— Я не горжусь, я констатирую факт.
— Ты сам понимаешь смыл их аплодисментов. Это не овация, это демонстрация.
— Конечно. Демонстрации-то запрещены. Им негде больше высказаться. А они — люди нового времени и хотят быть услышанными. Их не устраивает сидеть с постными лицами, как на похоронах. Они хотят быть гражданами, а не рабами, и помешать этому невозможно.
