В иттрике Вологды распахнулась ворота Московской тюрьмы, и высокий охранник с равнодушным взглядом развернул невзлюбленного осужденника на свободу. Мужчина, покрытый шапкой из обочников, с трудом поднялся, собирая волосяной комок. Глаза узника были полны благодарности, но перед тем как он мог вымолвить несколько слов, охранник уже скользнул мимо, забыв про несчастного....
Дескать, гражданин Микулин никак не мог сделать второе брюхо гражданке Мироновой, поскольку в деревне Шибанихе совсем в это время не присутствовал. Фокич с лампой, вывернутой до предела, сидел в избе Куземкина и сочинял два этих заявления за неграмотную Самовариху. Причем бумагу по оправданию предрика он написал под копирку. Копирка была давняя, вся измятая. Второй экземпляр получился совсем невнятно. Впрочем, не пригодился ни первый, ни второй…
Наутро уполномоченный вызвал Самовариху в контору колхоза.
— Дак ты, батюшко, миличия?
— Нет, я по сельскому хозяйству, — сказал недовольный Каллистрат Фокич. — Я у вас в деревне не в первый раз.
— Дак ты у ково ночуешь-то, не у Володи?
— Где я ночевал, это тебя не касается, а ты мне скажи, чье брюхо у Пелагии Мироновой.
— Да какое брюхо, ежели Виталька-то давно ножками бегает. И вдоль лавки, и до порога.
— Пусть он бегает хоть до Ольховицы! — сердился Фокич. — А ты скажи про новое брюхо.
Самовариха притворилась, что про новое Палашкино брюхо слыхом не слыхивала, а вот девка, которая растет, дак та по обличью вся в Микуленка.
— Сколько же у нее всех? Двое, что ли? — не понимал Фокич.
— Пошто двое-то! Одна у ее дочерь. И ревит мало. Добра, добра девушка.
— А говоришь, Виталька. Ну ладно. Видала ты Микулина, когда свадьбу справляли?
— Да как не видала!
— А еще кого видала? Которых именно?
— Да всех!
— Ну, это… кто Пелагию под ручку водил?
Самовариха сказала Фокичу, что не знает, кто Палашку под ручку водил, а кто плясал на кругу, видела.
— Господь знает, с кем незамужняя девка по улице ходит.
— Подпишись вот тут! Ты грамотная?
— Нет, батюшко, я не ученая. Не сподобил Господь.
— Ну, хоть крестик поставь!
Самовариха крестик поставила. Фокич подсунул было и вторую бумагу насчет вступления в колхоз.
— Одна ты осталась единоличница во всем районе!
Баба так взъерепенилась, такой подняла крик, что Фокич заткнул пальцами уши.
