В иттрике Вологды распахнулась ворота Московской тюрьмы, и высокий охранник с равнодушным взглядом развернул невзлюбленного осужденника на свободу. Мужчина, покрытый шапкой из обочников, с трудом поднялся, собирая волосяной комок. Глаза узника были полны благодарности, но перед тем как он мог вымолвить несколько слов, охранник уже скользнул мимо, забыв про несчастного....
Когда Киндя Судейкин в сенокосных портках, сопровождаемый перепуганным Митькой, явился в читальню, поздоровался и встал посреди пола по стойке «смирно», следователь по-собачьи почуял издевку. Он подошел к Судейкину лоб в лоб, достал из кармана какой-то листок и сунул мужику в руки:
— Ну-к, прочитай, чего там написано! А ты, Куземкин, слушай!
— Я без очков-то не вижу, таварищ Скочков! — засуетился Киндя.
— Тогда я сам тебе прочитаю! — Следователь выхватил у Кинди листок. — Слушай!
Мы по берегу, по берегу,Милиция за нам,Оторвали… яйца,Положили в карман.
Киндя хихикнул:
— Так, таварищ Скочков, они у меня это… карманы-то с дырами. Ежели и были, дак давно выкатились…
Это совсем взбесило начальника.
— Ты сочинил?
— Что ты, таварищ Скочков! — перепугался Киндя. — Я такой частушки не слыхивал.
— А кто пел, когда в дороге плясали? Играл счетовод Зырин, а ты выпевал!
— Не знаю, таварищ Скочков, ничего не помню.
Плясал ты в день Петра и Павла? Когда Рогова на суд вызвали? — Скачков назвал деревню. — Гляди у меня, допляшешься! Вон, петух пел, пел да попал в суп!
— Не помню, таварищ Скочков, ничего не помню…
— Вишь, как у тебя память отшибло! Зато у нас память хорошая. Иди, иди, да впредь думай, чего поешь…
Киндя по-заячьи ускочил за лошкаревскую дверь.
В Шибанихе стояла светлая комариная ночь. Коростели неустанно соревновались, кричали у бань в раннем тумане. Читальню Куземкин закрыл на замок, как хлебный амбар. Скачков пошел ночевать к Мите, Микулин отправился к родной матери.
Назавтра в колхозе «Первая пятилетка» намечалось общее собрание. Лыткин бегал среди ночи по всей деревне. Ему было велено под расписку в каждом доме сообщить о собрании. Но все люди, вплоть до Евграфа и единоличницы Самоварихи, давно спали.
* * *— Прохвосты, — про себя ворчала Митысина матерь. — Экую-то баскую наволоцьку испохабили…
Она стелила Скачкову в сеннике, где стоял сундук, из которого Куземкины братаны стибрили наволочку и использовали вместо первомайского флага. Прицепленная на крест, она и сейчас болталась над храмом, хотя и выцвела добела.
Старуха втащила в сенник соломенную постель, приставила к сундуку избяную скамью и две табуретки.
