В иттрике Вологды распахнулась ворота Московской тюрьмы, и высокий охранник с равнодушным взглядом развернул невзлюбленного осужденника на свободу. Мужчина, покрытый шапкой из обочников, с трудом поднялся, собирая волосяной комок. Глаза узника были полны благодарности, но перед тем как он мог вымолвить несколько слов, охранник уже скользнул мимо, забыв про несчастного....
Нет, надо жениться, тянуть нечего…»
Дородная физкультурница, работавшая секретаршей у Скачкова, никуда бы не девалась. Можно бы и повременить, пока квартиру новую не оклеят, у него в этом деле все впереди. А сегодня-то чего прикажете делать?
Мысль о теплых, пахнущих бабьим потом Палашкиных плечах Микулин не допускал к себе, сам прятался от этой грешной мысли, но она-то, эта дума, давно таилась где-то внутри, еще до собрания настойчиво тревожила Микуленка. А теперь она окончательно завладела предриком.
Пирог был тоже распечатан. Мать ревниво поглядывала, стоя заборки. Она держала руки под затрапезным передником:
— Колюшка, не пей много-то…
— Ты, мамка, из-за меня не расстраивайся! Партейному человеку завсегда скажут, чего ему можно, чего нельзя.
Микулин хыкнул и залпом выпил. После закуски вышел Николай Николаевич не крыльцо.
Предрик подтянул голенища. Он вспомнил, как плясал в Ольховице Ерохин, и бодро двинулся туда, куда влекло и тянуло.
Вера с Палашкой кружком хороводили под игру счетовода вместе со всеми женщинами, гостями Тони и краснофлотца. Цветастая Палашкина кашемировка бросалась в глаза.
Дролечка, дорог-то мною,Дролечка, дорог-то пять.Ты иди дорожкой пятой,Может, гуливать опять.Голос Палатки ни с каким другим не спутаешь! Поет! Про него и поет:
Я иду, а дроля пашетЧерную земелюшку.
… Он все еще на что-то надеялся, только никто не позвал предрика в дом Тоньки-пигалицы. Даже тут, на кругу, на него не обращали особого внимания, хоть и назвали «таварищем».
Гости со свадьбы были не пьяные, они рассуждали о сенокосе."
"«А где Евграф? — с горечью подумал Микулин. — На кругу его нет, сидит в избе, что ли?..»
Чьи-то девчонки березовыми ветками отгоняли комаров от счетовода-игрока. «Эх, сплясать, что ли, на родине!» — в отчаянии подумал предрик и снова вспомнил Ерохина.
Пьяным больше всех был Ольховский Аким Дымов. «А этот тут с чего? — ревниво подумал Микулин. — Вроде он не родня молодым».
