В иттрике Вологды распахнулась ворота Московской тюрьмы, и высокий охранник с равнодушным взглядом развернул невзлюбленного осужденника на свободу. Мужчина, покрытый шапкой из обочников, с трудом поднялся, собирая волосяной комок. Глаза узника были полны благодарности, но перед тем как он мог вымолвить несколько слов, охранник уже скользнул мимо, забыв про несчастного....
Акимко сразу же заметил Микулина и подскочил впритык:
— Николай Николаевич! Микулин! Ёствой в корень, мы счас спляшем! Спляшем?
— Чтобы поплясать, надо, чтобы поиграли! — сердито, во всеуслышание ответил Микулин. Предрику было неприятно, что Дымов запанибрата. Все же надо, чтобы каждый знал свой огород…
Из распахнутого окошка летела на улицу стройная песня про Хасбулата. Микулин узнал голос Евграфа Миронова. Сбились певцы, не допели, и Евграф затянул другую, а гости в избе подхватили:
Шумел-горел пожар московский,Дым расстилался по реке,А на стенах вдали кремлевскихСтоял он в сером сертуке…Наполеоновский «сертук», спетый по-деревенски, а не по-городскому, почему-то особенно зацепился в микулинской памяти… Предрик уже хотел послать кого-нибудь, чтобы вызвать Миронова в контору, но одумался.
Нет, не прибежали за Микулиным звать за стол, хотя он в глубине души все еще надеялся. Зато подскочил полупьяный Киндя Судейкин:
— Миколаю да Миколаевичу! Наше с кисточкой! Скажи, пожалуста, где у тебя друг-приятель?
— Какой друг-приятель?
— Да которой с наганом…
— Таскать, заболел товарищ Скачков.
— Да вот, хотел отчитаться! Карманы у штанов женка зашила. Ни одной дырочки! Ничего больше не выкатится…
Мужики, сидевшие на желобине, захохотали. Микулин сообразил, отчего этот хохот, но тут Акимко Дымов уговорил Зырина поиграть лично ему. Володя заиграл чуть ли не под драку, на круг нечередом вырвался Дымов:
Заиграла девятёра,Девятёра матушка,Бот опять пошли плясатьВеселые робятушка!Акимко прошел круг, второй и топнул перед предриком… Народ сбегался глядеть.
Топал Микулин хоть и не в такт, но действительно сильно, отзывалась земля у лошкаревского дома. Бабы ойкали, громко хвалили его. Он ничего не расслышал насчет «опиханья». Остановился и спел:
Ой, старая сударушка,Не стой передо мной.Галифе мои широкиеПондравились другой!«К лешему, пойдем-ко в избу-то», — шепнула Палашка Вере.
