Половину девятого утро. Мужчина бежит по дому, спеша успеть на работу до обострения боли в спине. Но ни работа, ни встреч с друзьями не могут его отвлечь от мыслей о предстоящей встрече. Она потенциально может перерасти в кошмар. Каждая минута кажется вечностью.
- Это у тебя выпало?
Дина не ответила, но по её лицу он и так понял — у неё.
— Значит, этот листок ты тогда вырвала? Зачем?
— А, по-твоему, лучше было бы оставить? Чтоб вот это Лаврентьевна прочла, да?
— Это ты написала?
Дина вскинула на него глаза так, точно он ненормальный.
— Тогда кто это написал?
Этот вопрос можно было бы и не задавать, ведь понятно — она ни за что не скажет.
— Мне надо идти. Благодаря твоей подружке нам теперь бегать приходится после уроков.
— Вам бегать приходится благодаря кому-то другому. Я тебе уже говорил, что это не Катя. Или ты сама смысл слов не понимаешь?
Она в ответ лишь посмотрела пристально, потом неопределенно повела плечом, мол, ладно, как скажешь, без разницы, и, развернувшись, помчалась догонять подруг.
Ну а его ждал неприятный визит к директрисе.
34
Наказания Нонны Александровны особым разнообразием не отличались. По её мнению, дурь в юных головах полезно вытравливать трудом и физкультурой.
Вот и сейчас она не стала отходить от накатанной схемы. Сначала развернула получасовую беседу с Эриком — совершенно бесполезную, поскольку что бы она ни спрашивала у него, он молчал, как пленный партизан. В лучшем случае пожимал плечами. И все её «зачем и почему» остались без объяснений. Нравоучения, угрозы, взывание к совести и благоразумию — он также выслушал молча. Оправдываться не стал.
Вообще-то он ожидал худшего.
Нонна Александровна, конечно, была рассержена, говорила сурово, смотрела с осуждением, но даже в первую их встречу она общалась с ним гораздо хуже — сухо, холодно, вымученно. Теперь же просто отчитывала без особых угроз.
— Такой вандализм говорит о полном неуважении к чужому труду, — сухо резюмировала она. — Значит, будем прививать это самое уважение.
Драить полы в коридоре, само собой, не самое приятное занятие, но после рассказов Рената о том, как Чума порой свирепствовала и влепляла некоторым по месяцу отработки и за меньшие прегрешения, эти четыре дня показались ему почти милостью. Можно сказать, легко отделался.
