В дверном проеме темного дома, где давно никто не жил, ключ в нажата руке. В это мгновение - первый октября - все стало меняться для Никиты Сафонова. Он переехал туда с двух спортивных сумок и офисным креслом, нарушая правила.
Плати! Можешь на карту перевести, она к телефону привязана, тебе удобно будет. Записывай! Чего стоишь-то! – рассердилась она. – У вас таких парней еще сто лет не будет! Вы все бестолочи, шнурки на кроссовках завязать не можете. Борька и отцу помогал в огороде, и плавал, и бегал, и на турнике подтягивался…
– Почему же он утонул? – удивился Макар.
Женщина осеклась.
– Сглазили его, – нехотя сказала она. – Ходили цыгане и сглазили. Боря всю жизнь купался на карьере…
– Где?
– Протвинский карьер, от нас недалеко. Там мелко, утонуть-то негде.
– Всего хорошего, – пожелал Макар.
– А деньги? Ты ж обещал! Стой, сволочь! Стой!
2Обратно в Москву Илюшин доехал быстрее, чем ожидал. «Еще успею зайти к родне Сенцовой». Ему хотелось перебить ощущение от разговора с матерью Лобана.
Тихий старый район. Простыни сушились на веревках, из открытой форточки доносился скрипичный этюд. На скамейке у подъезда грелась черная кошка, безбоязненно потянувшаяся к Макару.
«Сенцовой – звонить один раз.
Курейко – звонить два раза».
Бабушка Любы Сенцовой, худая седая старуха на голову выше его, провела Макара в комнату, где на стенах висели морские пейзажи.
– Это писала я, – с грустной улыбкой пояснила она. – И Любу учила, у нее были способности к рисованию. Мы с ней ездили в Крым… Это Симеиз, да-да, картина, на которую вы смотрите. Присаживайтесь.
Она вышла и вскоре вернулась с заварочным чайником. Старую треснутую чашку поставила себе, новую, явно купленную для гостей, – Макару.
– Мы много ездили с Любой, когда она была маленькой. Мой сын, Любин папа, умер очень рано, и ее мама оставила Любу мне.
– Где она сейчас? – спросил Макар.
– Не знаю. Уехала сразу после похорон, и больше мы ее не видели. Так что свободолюбие у моей внучки в крови. – Она грустно улыбнулась. – Любу нельзя было принудить к тому, чего она не желала.
Макар никак не мог связать между собой безбровую девицу с этой интеллигентной старой женщиной, с картинами, с чайником в прозрачных голубых незабудках, с густо цветущими фиалками на подоконнике, – со всем, что он видел вокруг.
