Ученый Николай Маханов в дорогом костюме и усталой рубашке вышел из вокзала. Прохладный тамбур кажется спасением после густого трубы, где плачет ребенок без его помощи. Он берет с собой небольшой чемодан — наскоро собранную копилку знаний и надежд, направляясь в неизвестность....
– В командировку? – спросил мужчина и тут же поправился: – Извините, разрешите представиться – Агеев Александр Владимирович.
Не хотел Маханов вступать в разговор, но пришлось.
– Очень приятно. Маханов Николай Иванович. Нет, я еду не в командировку, а домой.
– А я в командировку, будь она неладна, еще раз извините, вы живете в городе?
– Нет, я живу в Москве, еду на свою родину, в Олевский район, слышали о таком?
Странно, но Агеев располагал людей к откровенности во время разговора. Качество, которым обладают немногие.
Он отрицательно покачал головой:
– К сожалению, нет, да и в город я по служебным делам.
– Вы… военный? – спросил Маханов.
– Да, а как вы узнали?
– По внешнему виду.
– Часто общаетесь с военными? Или… нет, вы на офицера не похожи.
– Благодарю за комплимент.
– Я не хотел вас обидеть.
Маханов вздохнул:
– Какие могут быть обиды, Александр Владимирович. Да, мне приходится часто общаться с военными, по роду так сказать, работы, но… это касается только меня.
Агеев улыбнулся:
– Бдительность превыше всего?
– А разве не об этом нам напоминают плакаты на каждом углу?
– Вы правы.
– Да.
– Счастливый человек! А мне в отпуск – в декабре, и то, если отпустят.
– Я бы многое отдал, чтобы не ездить в этот отпуск, – проговорил Маханов, закуривая вторую папиросу.
– Почему? – удивился попутчик.
– На похороны отца еду. – Маханов глубоко затянулся, поперхнулся, закашлялся. На глазах выступили слезы.
– Вот оно как, – протянул Агеев, – примите мои соболезнования.
Маханов откашлялся:
– Спасибо.
И вдруг его словно прорвало:
– Я был дома два года назад. Обещал отцу, что приеду. Он – последний близкий мне человек. Есть, конечно, родня, но все это не то. Весной он написал письмо, спрашивал, приеду ли? Я обещал, да не смог – работа. И вот теперь… да что там. – Он махнул рукой, вновь глубоко затягиваясь дымом папиросы.
– Извините, Николай Иванович, а мама?
Маханов раздавил окурок в жестяной банке, которая висела на двери:
– Мама умерла в тридцать седьмом.
– Понятно. Я тоже, знаете ли, один на этом свете. Родителей не помню, как оказался в детском доме – тоже. Хорошо помню, как с товарищами сбегал оттуда, беспризорничал… Но, кажется, подъезжаем.
Паровоз издал длинный гудок, сбросил скорость. Состав медленно, скрипя тормозами и лязгая сцепкой, въехал на главный путь и стал.
– Ну вот и город, – проговорил Агеев и взглянул на Маханова. – Я за вещами.
