Жизнь в чужой форме не может быть столь монотонной и однообразной. В комнате пылает единственная сигарета — мужская, сильная, заполненная табачным дымом. Окно выходит на белый лес, заснеженные деревья и железную дорогу, словно мост в бесконечность. Здесь женщина отрывается от своего уныния и фантазирует о путешествии — куда бы она ни поехала, не важно где-нибудь далеко-далеко....
Мы не вправе давать оценку действиям МУРа…
— Простите! Я плохо разбираюсь в субординации, отнимаю у вас время. Конечно, я ухожу. Просто как представлю, что сейчас возвращаться в пустую квартиру…
— А теща ваша где же? — удивился Акимов.
Яковлев сглотнул:
— Скончалась. Сердце… один я остался. Прощайте, товарищи. Спасибо, что выслушали."
"Он поднялся, протянул руку сперва одному, потом другому. В это время открылась входная дверь, послышались шаги, в кабинет проник маленький, серьезный Кадыр Муртазин, кассир сберкассы.
— Добрый вечер, — начал он, снимая свою огромную ушанку, — вы что же, граждане, сидите, ничего не слышите…
Тут он увидел Яковлева и кивнул ему, как хорошо знакомому:
— И вам добрый вечер, Владимир Викторович.
После приветствий он замолчал и встал на мертвый якорь, с видом человека, который имеет что сказать и готов это сделать при первом удобном случае.
Яковлев, точно спохватившись, нахлобучив шляпу и неловко изобразив поклон, ушел. Кадыр как бы невзначай проводил его до самой двери, закрыл ее и только после этого, вернувшись, возобновил свою речь:
— Товарищи, сигнализация не работает.
— Почему ты так решил? — поинтересовался Сергей.
— Так я давлю на пупку, давлю — а вы ноль внимания.
— В самом деле, сигнала не было, — подтвердил Остапчук, — хорошо, что прозвонил, спасибо за бдительность. А что, Кадыр, этот гражданин, который тут сидел, так хорошо тебе знаком? По имени-отчеству обращаешься.
Муртазин, который уже собирался уходить, подтвердил, что да, личность знакомая.
— Нечасто такие суммы большие приносят, — пояснил он, — я и запомнил.
— Сегодня? И сколько? — по возможности небрежно спросил Акимов.
— Не сегодня, а двадцать четвертого февраля, вносил деньги во вклад.
— Сколько? — быстро спросил сержант Остапчук.
— Две с половиной тысячи.
— Вот те, бабушка, и Юрьев день, — протянул Акимов.
— Что? — удивился кассир.
— Да нет, это он так, о своем, — успокоил Остапчук, — спасибо, Кадыр, за сигнал, исправим.
— Ну что? — Акимов закурил, угостил Остапчука. — Что скажешь, Саныч?
— Да что тут, — уклончиво и не сразу отозвался сержант, — интересная каша заваривается.
— Согласен. — Акимов, поднявшись, принялся шагать из угла в угол, дымя папиросой. — Прежде всего — чего это он врет по мелочам? Субординации он не знает, а сидел, как кол проглотил.
— Офицерье, — подтвердил Саныч, — ножку как, заходя, приставил.
— …и развернулся четко, через левое плечо.
