Автор
В Чёрной обезьяне Захара Прилепина читатель оказывается в мире взрослого сознания, где каждый шаг запутан в ответственности перед родителями. Тонкий провал между бытием и небытием заставляет нас осознать глубину жизни через её дыру — недобытие. Каждый новый вздох открывает новые сложности, подталкивая к поискам места в этом мире....
Похоже, «Чёрная обезьяна» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Он открыл рот с чмокающим звуком, как будто вскрыли бутылку пива, но опять промолчал, глядя почему-то мне в шею.
Я высыпал в кипяток одну ложку сахара и помешал, глядя, как крутится заварка. Когда заварка осела, она стала напоминать женский лобок на дне стакана.
Аля, не заметил как, извлекла откуда-то виски, налила себе полстопаря и залпом выпила.
— Жалкий урод, — сказала она с той гримасой, что помогает пережить алкогольную горечь в горле. — До сих пор не снял свое обручальное кольцо, ходишь в нем. Лучше б ты синие трико носил… Лучше б ты синее трико носил на руках и голову в него засунул, понял?
Она налила себе еще полстакана, но вдруг отодвинула.
— И всегда было понятно, что ты жалкий урод, — сказала она. — …Знаешь, как мы смеялись с ним, когда ты сначала приходил сюда, звонил в дверь, потом внизу стоял, глазел на окна, а я тебе язык показывала из-за шторы…
— А Слатитцев что показывал? — спросил я, помолчав.
— Клоун, — заключила она и все-таки выпила свой вискарь, на этот раз вовсе не морщась.
— И еще случай был, когда ты собирался приехать, а я сказала, что тут мама, — продолжила Аля, пьянея и оттого становясь отважной. — И когда ты спросил: «Твоя мама не в себе?»… А это он зашел, — Аля кивнула на Слатитцева. — И уговорил меня это сделать, пока ты едешь. Я так возбудилась тогда… Возбудилась, что ты, может быть, в подъезде уже. И ты позвонил еще раз, а я уже пошла в ванную, из меня текло… я подцепила все, что натекло, запустила руку под кран, одновременно говорила с тобой по телефону, а с пальцев все не смывалось никак, как белые водоросли свисало.
Аля даже показала, как она держала пальцы. Я долго смотрел на пальцы, а она все пошевеливала и потирала ими под невидимой водой.
Почему только мне так плохо. Пускай и Слатитцеву будет плохо, подумал я.
— У тебя и еще кто-то был, наверное, — сказал я, когда она опустила пальцы.
— Да, был. Был! — ответила Аля, и по ее ровному голосу было видно, что она не врет.
Я посмотрел на Слатитцева, но он, как показалось, и не думал огорчаться.
— Кто? — спросил я Альку.
— Да мало ли кто. Много. Кому давала — тот и был.
— Кто?
— Кто угодно. Даже полицай был… неподалеку работает. В обед заходил ко мне суп пожрать, который ты варил. Пересаливал всё время, кстати.
— Полицай?
— Полицай-полицай.
— Носка у него не было во рту?
— Какого? — Аля впервые за долгое время посмотрела на меня.
— Черного. Носка или обрывка носка?
— У него во рту ничего не было, — сказала она. — У меня было.
