Автор
В Чёрной обезьяне Захара Прилепина читатель оказывается в мире взрослого сознания, где каждый шаг запутан в ответственности перед родителями. Тонкий провал между бытием и небытием заставляет нас осознать глубину жизни через её дыру — недобытие. Каждый новый вздох открывает новые сложности, подталкивая к поискам места в этом мире....
Похоже, «Чёрная обезьяна» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Я замахнулся на Алю, тут же в кухню — все еще с раскрытым ртом — бросился Слатитцев. Он получил в зубы и, сшибая табуретки, выпал обратно в коридор.
Сидя у него на груди, я некоторое время с наслаждением бил его по глазам и по лбу.
Слатитцев оказался не столько сильный, сколько упрямый парень: лица не прятал и, не переставая, левой рукой меня тыкал в бок, а правой больно, по-гусиному щипал за ляжку, как будто хотел выщипать из меня весь пух.
Аля пыталась стянуть меня со Слатитцева, но, кажется, сама ударилась лицом о мой кирпичный затылок.
В конце концов я поднялся и, потоптавшись над неопрятным телом, вернулся на кухню.
Вымыл там руки под краном, вытер их полотенцем.
Следом вошел Слатитцев, совершенно неиспуганный. У него текла кровь изо рта, а у Альки из носа.
Я намочил одно полотенце Слатитцеву, он взял и приложил его к губам; второе — Але, и она тоже взяла, не посмотрев на меня.
Но, остановив кровь, Аля словно вспомнила обо мне, быстро взглянула сначала на мои руки, потом на полотенце Слатитцева и вышла, по пути толкнув ногой и так поверженную табуретку.
Я сел на Алькино место, оно было очень теплым, у меня сразу мурашки проскакали по плечам.
…если бы она сейчас предложила… я бы… даже после этого с кровавыми зубами…
Громко выдохнув, я налил себе в Алькин стакан. Подумал и налил Слатитцеву.
Поднял стакан, чтобы с ним чокнуться, но он не сделал встречного движения. Пришлось пригубить одному."
"Едва я поставил пустой стакан, Слатитцев красивым жестом бросил полотенце в раковину и, побурлыкав вискарём во рту, выпил сам.
Табуретка остывала, и Слатитцев снова начал меня бесить.
— Знаешь, что мне сказал Шаров? — соврал я.
Слатитцев никак не отреагировал. Время от времени он посасывал кровь из зубов.
— Шаров мне сказал, что все мужчины делятся на три категории: дураки, вахлаки и мудаки.
Слатитцев запустил язык под верхнюю губу и некоторое время сидел так. В его лице появилось что-то обезьянье.
— Ну и что? — спросил он наконец.
— Я вахлак. Это он так считает. Шаров мудак. Это он сам так себя определил. А ты, Слатитцев, — дурак. Это Вэл сказал, не я.
Слатитцев потянулся за бутылкой виски, но по пути раздумал и даже свой стакан отодвинул подальше. Так и не растворившаяся целиком капля его крови качалась там на дне.
Аля не подавала из своей комнаты никаких признаков жизни. Я пытался понять, прислушивается она к нашему разговору или нет.
