28 июля 1890 года, в окрестностях Ростова-на-Дону. Солнце жадно сжигает степную землю, а черные тучи надвигаются из востока, создавая непреодолимый ветер. Раздавался отдаленный писк сусликов и гул рыбы на Дону, поднимаясь к лесам на берегу. В воздухе пахло сухостью и жарой, всё вокруг окутывало таинственным шепотом природы, как в зазеркальной сказке....
— А что ещё пропало?
— Тяжело сказать. Я не знаю, какие потайные места были у Виктора Тимофеевича. А вот те золотые монеты лежали в столе, шкатулке. Она на замок запиралась, как и сам ящик. А из одёжи всё на месте. Я проверила.
— Это очень странно, — прокомментировал Ардашев. — Стоит прочесть колонку «Происшествия» в любой местной газете, будь то «Донская пчела» или «Донская речь», так сразу видно, что сегодня пользуется у воров особым спросом — одежда. Её проще вынести, она всегда в цене и доказать, что она краденая — сложнее.
— Всё в шкапу! Костюмы, пиджаки, сорочки, пальто новое, шуба… даже непромокаемый плащ из гуттаперчи и тот на месте. А он десять рублей стоит.
— У покойного нет родственников?
— Ни души.
— А завещание он никому не оставил?
— Все бы уже знали об этом, Клим-джан, — ответил молчавший Бабук.
— И то верно.
— Мария, ты жалованье от Виктор Тимофеевича получила? Может, надо тебе помочь? Деньги нужны? Ты скажи, не стесняйся, я дам.
Горничная покачала головой:
— Благодарствую, Бабук Тигранович.
— Завтра.
— В каком храме отпевать будут?
— В Казанской церкви в два пополудни. Приходи.
— Приду обязательно.
Ардашев поднялся:
— Благодарю вас. До свидания.
— Всех благ вам!
Скрипнула калитка. Визитёры покинули чужой двор. Экипажа не было, и пришлось идти пешком до самой Скобелевской. Над городом уже царствовал сумрак, и дома отгородились от улиц глухими ставнями.
Уже в коляске, по дороге в гостиницу, приказчик спросил:
— Клим-джан, ты сегодня поедешь к следователю наконечники отдавать, да?
— Пока я не собираюсь это делать.
— А зачем тогда ты Багдасаряну это сказал?
— Надо же было как-то их у него выманить.
— Какой голова твой умный!
— Спасибо, друг, — улыбнулся Клим.
Когда экипаж остановился перед «Гранд-отелем», Бабук сказал:
— Ты прости, Клим-джан, я устал сегодня. Домой в Нахичеван поеду.
— Давай, друг, отдыхай. Да и я собираюсь лечь пораньше.
— Завтра на «Аксае» дел много. Весь день занят буду. Не знаю, когда приеду к тебе.
— Ничего, за меня не беспокойся.
— Стесуцюн, Клим-джан! До свидания!
Цокот копыт отдавался эхом по вечерней улице, пока совсем не исчез. Клим докурил папиросу и прошёл в распахнутую швейцаром дверь гостиницы. В вестибуле играло фортепьяно, слышался женский смех и французская речь какого-то господина.
