Автор
Совсем рядом, а ты ничего не знаешь — вот какая реальность ждет тебя дома. Просторная комната выставляет перед Машей Григорьевой все свои грязные открытки жизни: фанерные щиты и пыльные рулончики бумаги, скрытые за углом сизым ночным окном. В этом уютном лабиринте ты будешь размышлять о себе, где каждый предмет может стать свидетелем твоего поведения....
Он просто улыбнется и ответит: «Да, конечно, но сначала я все-таки хочу заглянуть в аптеку».
Он заставил себя медленно повернуть голову. Суставы затрещали, как старое сухое дерево под топором. Полицейский держал в руке нечто плоское, черное, размером с небольшую книжку. Его широкое лицо все расплылось в лукавой, укоризненной улыбке. Сверкали зубы и белки глаз. Григорьев подошел ближе и узнал свой бумажник. Полицейский помахивал им, как веером.
– Нельзя быть таким рассеянным, сэр, – укоризненно покачал головой полицейский, – смотрите, сумка порвалась.
Раз десять поблагодарив чернокожего гиганта, Григорьев нырнул в зоомагазин. Мешок действительно разлезался по швам. Надо быть полнейшим кретином, чтобы посадить в одно отделение котенка, в другое сунуть бумажник с водительскими правами, кредитками и наличными деньгами. И главное, кроме мобильного телефона в чехле, пристегнутом к ремню джинсов, больше ничего с собой нет. В карман бумажник никак не влезал.
– Добрый день, могу я вам чем-нибудь помочь? – обратилась к Григорьеву молоденькая продавщица-китаянка.
Большие квадратные часы над прилавком показывали без десяти три. Значит, в Москве сейчас без десяти одиннадцать вечера.
Андрей Евгеньевич огляделся. В магазине было пусто, только он и продавщица.
– Подержите, пожалуйста, моего кота, – попросил Григорьев, – мне нужно срочно позвонить, а потом вы поможете мне подобрать для него все необходимое.
– О, да, конечно, – продавщица осторожно взяла котенка своими крошечными детскими ручками и тут же ласково заворковала с ним по-китайски.
«Если Машка спит, телефон все равно выключен, и я ее не разбужу, – утешал себя Григорьев, набирая код России и Москвы, – это, конечно, безумие, то, что я сейчас делаю, но я не могу больше.
В трубке поскрипывала, посвистывала живая межконтинентальная тишина.
