В небе над Черным морем висит чужая луна. Ночь на кораблях превратилась в ужасающую тишину, только хриплые голоса командиров и шепот разговоров оставались последними свидетелями обычного звездного неба. Врангель все еще там, на крейсере, прислонившись спиной к перилам и глядя в неизвестность — надежды сбываются слишком быстро, чтобы они могли вернуться домой....
— Бой гладиаторов, — улыбнулся Кольцов. — Я не думал, что Владимир Ильич такой задиристый полемист.
— Этот бой он выиграл вчистую, — Дзержинский коротко взглянул на Кольцова. — А мы с вами его вчистую проигрываем.
Герсон принес им чай с неизменными баранками.
— Я вот все думаю: армия Врангеля держится там, на чужбине, не за счет патриотизма, и не за счет мечты о реванше. Кровавые крымские события, о которых им время от времени напоминает белогвардейский агитпроп, держат их там. Страх! Там, на чужбине, у них пусть плохая, но жизнь, возвращение на родину грозит кровавой расправой.
— Но возвращаются же, — сказал Дзержинский.
— Возвращаются те, кто вконец отчаялся, кто уже пережил свой страх. Есть такое состояние у человека. Я его испытал в Севастопольской крепости, когда был приговорен к расстрелу. Так и те, кто вопреки всему возвращается: чем такая жизнь, лучше уж смерть. Мне недавно один полковник сказал, что он вернулся сюда умирать. Хочет быть похороненным в родной земле.
Они еще долго разговаривали за чаем о разном. Но время от времени возвращались все к тому единственному вопросу, который уже много дней мучил Кольцова: что бы такое придумать, изобрести, какие слова найти, чтобы белогвардейцы поверили им, чтобы они избавились бы от страха и дружными рядами вернулись домой?
Прощаясь, уже в прихожей, Павел краем глаза заметил лежащую на тумбочке тоненькую книжонку, точнее, брошюрку. Поначалу он даже подумал, что это творение белогвардейского агитпропа.
— Простите, Феликс Эдмундович! Что это? — он указал взглядом на книжицу: — Изучаете бывшего противника?
— Прислали из ИНО для ознакомления.
— Прочли?
— Просмотрел. Ничего интересного. Слащёв разругался с Врангелем, обвиняет его в бездарности и доказывает, что Каховско-Крымские события могли пойти совсем по другому пути, если бы Врангель не окружил себя подхалимами.
Кольцову не было жалко времени на Слащёва. В шутку он считал себя его «крестным отцом». Если бы тогда, под Каховкой, в Корсунском монастыре, он не пожалел его, какие-то события на завершающей стадии войны могли и в самом деле пойти иначе.
