В небе над Черным морем висит чужая луна. Ночь на кораблях превратилась в ужасающую тишину, только хриплые голоса командиров и шепот разговоров оставались последними свидетелями обычного звездного неба. Врангель все еще там, на крейсере, прислонившись спиной к перилам и глядя в неизвестность — надежды сбываются слишком быстро, чтобы они могли вернуться домой....
При всем том, что его поступок и сам Кольцов оценил потом как сумасшедший.
Почему Кольцов поступил тогда так, он не мог объяснить даже сам себе. Возможно, несколько позже он отдал бы его в руки Розалии Землячки, и на этом кровавая биография Слащёва была бы закончена. Но тогда?
Тогда Кольцов был влюблен, но война разлучила его с любимой. Все чувства еще были свежи, он жил ими. И вдруг среди этой кровавой грязи, среди боев и смертей он столкнулся с такой же безумной, всепоглощающей любовью, ради которой человек добровольно шел на смерть.
Сунув книжонку в карман своей кожанки, Кольцов ушел домой.
Москва уже спала. Лишь кое-где еще теплились в темноте окна. Улицы все еще не освещались, и если бы не звездное небо, темень была бы кромешной, и идти пришлось бы едва ли не на ощупь.
"Но в такой ничем не отвлекающей темноте хорошо думается. Вышагивая по булыжнику мостовой, он вспоминал его неожиданную встречу с Таней, несколько упоительных вечеров во Флёри-ан-Бьер, и затем печальное расставание в Париже. И тоже вечер.
«Почему-то все печальное происходит вечером, — сказала как-то Таня. — Каждый вечер — это маленькое умирание дня. Он, как конец жизни. Сегодняшней. Завтра будет новый день и новая, завтрашняя жизнь».
Вот и со Слащёвым он встретился вечером. Он хорошо его запомнил, этот туманный вечер где-то там, под Каховкой. Корсунский монастырь, храмовые свечи. И их нелегкий разговор. Слащёв был крайне взволнован и напряжен, но внешне выглядел почти совершенно спокойно, если бы его волнение не выдавала легкая дрожь в руках. Он добровольно пришел во вражеский лагерь, чтобы обменять свою жизнь на только еще зарождавшуюся.
Запомнился их уход. Мягкий шелест опавших листьев. Две нелепые фигуры: одна в грубом парусиновом плаще с укутанной башлыком головой, и другая, в лоснящейся кожаной куртке и в широких генеральских штанах. Поначалу они идут порознь, отчужденно, на небольшом расстоянии друг от друга. Потом взялись за руки и стали убыстрять шаги. И наконец побежали. И исчезли в наползающем с Днепра тумане. Тренькнули виноградные лягушки.
