В небе над Черным морем висит чужая луна. Ночь на кораблях превратилась в ужасающую тишину, только хриплые голоса командиров и шепот разговоров оставались последними свидетелями обычного звездного неба. Врангель все еще там, на крейсере, прислонившись спиной к перилам и глядя в неизвестность — надежды сбываются слишком быстро, чтобы они могли вернуться домой....
Его руки жгла газета с новостями о намерениях французов удалить русскую армию из Турции. Интересно, что скажет по этому поводу Слащёв, которому так же больше некуда деваться, как и ему.
Жихарев сразу заметил, что Слащёв был чем-то озабочен. Всегда энергичный, быстрый в движениях, в этот раз он был вял и задумчив.
«Не к нему ли приходил большевистский комиссар? — подумал он, но тут же отбросил эту мысль как нелепую. — С меньшим риском он мог прийти к Врангелю. Слащёв люто ненавидел большевиков, как и большевики его.
Но на всякий случай Жихарев спросил:
— У вас плохое настроение. Вам кто-то его испортил?
— Почему ты так решил?
— Я вас хорошо изучил. Вы сегодня какой-то другой.
— Такой, как всегда. Маруська кашляет, — отмахнулся Слащёв, но про себя отметил проницательность гостя.
Жихарев подумал также, не рассказать ли Слащёву о сегодняшней необычной встрече? Не зря ведь комиссар появился на этой улице.
Затем они вместе прочли газетную статью о намерениях французов изгнать русскую армию с пределов Турции.
— Ну, и что вы думаете по этому поводу? — спросил Жихарев.
— Ничего, — сухо ответил Слащёв. — Меня это не касается.
— Ну, как же! Вы — русский генерал, который…
— Ты, кажется, забыл, — перебил его Слащёв. — Ты забыл, что я уже давно не генерал. Я — беженец. Меня оставят здесь, как старые изношенные сапоги. Меня нет. Меня вычеркнули.
— Но вы же не останетесь здесь, если они уйдут.
— Какое я теперь имею к ним отношение?
— Ну, и здесь оставаться…
— Ну, почему же? Ты не слыхал? Мне Земский союз индюшиную ферму подарил. Стану фермером, — он поднял глаза на Жихарева, ухмыльнулся. — Нинка — бухгалтером, Маруська — пастухом. Буду индюшиными яйцами торговать! Озолочусь. А что!
И смолк, лишь нервно барабанил пальцами по столу.
Он был на редкость неразговорчив.
