В темноте рванувшийся из кабинета свет мелькнул в глазах Алексея Савельева. Он поднял голову и увидел перед собой бывшего военнопленного, чьи глаза словно полыхали тоской в потухшей дневнике. Ответ он уже готовил — повторение того самого рассказа, который выслушал не раз, отмечая каждую дату и деталь....
А мы в госпитале лежим после контузии, – тяжело вздохнул Горченко. – Там с кормежкой тяжко.
Поднажал вслед за ним и Алексей:
– Ну так что, есть у вас работа для нас? Вы побыстрее думайте, нам к вечеру надо вернуться назад, на телеге грязное белье перевезти в прачечную, а лошадь потом еще мыть и чистить на конюшне. Если не надо ничего, так и говорите, мы дальше поедем.
Показалось узкое бледное лицо с глазами-буравчиками, которые так и шныряли сверху вниз, изучая непрошеных помощников. Старуха раздумывала несколько секунд, а потом решилась:
– Ну, горстка крупы найдется.
– Свари ее только, бабка. Нам печки с котелками в госпитале не выдают, – буркнул Савельев и потащил своего напарника за рукав обратно к их повозке.
Недовольный Владимир снова едва сдерживался, чтобы не возмутиться во весь голос. Он яростно зашептал:
– Зачем ты согласился?! Ты представляешь, сколько времени мы потеряем на эту старуху? Зачем нам возиться с этими дровами?
Младший лейтенант молчал, не знал, как объяснить своему напарнику по оперативной работе, что чувствует.
Они быстро добрались до оврага, где при виде огромного ствола Горченко снова повернулся к товарищу:
– Да мы до утра с ним будем возиться! «Голова», ты, конечно, соображаешь хорошо, но здесь ты дал маху.
Савельев виновато попросил:
– Ну, Володя, давай задержимся. Не знаю я, как тебе это объяснить, но с этой старухой что-то не так. Двор и дом у нее огромные, а живет одна, и все такое разрушенное. Только даже дети в Горячем Ключе знают, что у нее бывает еда.
– Да уж, младший лейтенант Савельев, твоя интуиция нам горб обеспечит, а не орден, – проворчал парень, но все же принялся обматывать веревкой большое сухое дерево, чтобы затянуть его на телегу."
"Почти час у них ушел, чтобы доставить бревно на двор Авдеихи и начать его распиливать на чурки и поленья. Запыхавшийся от тяжелого труда Горченко все бубнил себе под нос, пока они орудовали пилой.
