В темном цирке-кошмарах женщина теряет свою маленькую жизнь среди повседневной суеты. Глубокая тьма освещается только извивающимися люминесцентными лампами, создавая мрачную атмосферу. Ее глаза — последние вибрации жизни — светятся от ужаса и боли.
– Ты читаешь мои мысли? – Алиса в шоке отступила.
– Ты думаешь слишком громко. Извини, не взял беруши, – ответил он. – Да ладно, не беспокойся, не лезу я в твои секреты. Так, поверхностно смотрю.
Несмотря на этот ответ, девушка покраснела и отвернулась. Как же… неприятно, если он понял, что она к нему чувствует…
Вот странно: иногда Алиса почти забывала о синеглазом, но стоило ему оказаться рядом, и она чувствовала себя околдованной.
– Ты… или вы… уж не знаю, сколько вас там, поможете отцу Олега? – спросила Алиса, пытаясь отбросить ненужные мысли.
– Поможем, – синеглазый протянул руку, но Алиса не стала ее пожимать. Все-таки мутный тип, кто знает, что он там себе думает – в отличие от него его мысли оставались для нее закрытой книгой.
– Вот и хорошо. Пойду, пожалуй, – она открыла в водопаде дверь и шагнула, не дожидаясь его ответа – даже не посмотрев, оценил ли он ее умения и красоту жеста.
Один плюс во всем этом есть: Алиса, похоже, заручилась помощью и не солгала – ведь она же не дала обещания, что послушается новоявленного советчика, а значит, и нарушать ничего не придется.
* * *– Итак, – хозяин откинулся в кресле. Его глаза, как всегда, казались равнодушно-стеклянными, и только подвижные руки выдавали истинное настроение профессора.
Карлик знал, что хозяин разгневан, и даже понимал почему. А поэтому без излишних вопросов направился в угол, где висела плетка с ремнями из вымоченной кожи. Он хорошо помнил ее с детских лет и понимал, что наказание необходимо. Он был плохим карликом, он нарушил приказание хозяина и не привез ему тех, кто требовался профессору, более того, он поднял руку на людей хозяина.
Сняв плеть с плетеной ручкой, он протянул ее профессору.
Тот вздохнул и встал.
Слуга провинился, хозяин должен его наказать – оба прекрасно знали правила.
Взвизгнула плеть, и кожу обожгло болью. Это правильно, Гуттаперчевый привык к боли.
– Я позволил тебе жить! – удар плетью. – Я вырастил тебя, урода! – новый удар.
Карлик молчал и только вздрагивал при наиболее сильных ударах. Хозяин был очень зол, и вскоре по спине заструилась кровь.
– Слышишь, ничтожество! Как ты посмел пойти против моей воли?!.
После очередного удара Гуттаперчевый все же упал на пол. Плеть свистела, словно ветер. Он слышал такой ветер, когда цирк проезжал через степь. Пронзительный, надрывный, неугомоный ветер.
