Автор
В учебном заведении, где кажется, каждый день одинаков, едва начинается тихий отдых. Но внезапное нападение заставляет поверить, что мир и в спокойствии может быть опасен как никогда. Именно в этом отчаянно нуждающемся месте меня держат и тащат в темное укромное место, где страх становится реальностью на пустом счету....
— Скажи, — папа делает глоток чая и смотрит внимательно, — как тебе представленные молодые люди? Данияр Байматов, например?
У меня сердце перестаёт биться. Застывает на миг. А потом — стучит, словно бешеное.
— Эм… — я не знаю, что сказать. — Парень как парень. А что?..
— Просто интересуюсь. — Голос отца спокоен. Но… слишком спокоен.
И от этого становится только тревожнее.
— Папа… а что ты имеешь в виду?
Он откидывается на спинку кресла, сцепив пальцы на животе. Смотрит в темноту, будто думает. А потом говорит: — Там были очень солидные семьи.
Я моргаю. Один раз. Второй. Смотрю на него.
И не верю ушам.
— Папа? — выдыхаю и сама слышу, как голос подводит.
Он поворачивает ко мне голову. Спокойно. Смотрит с нежностью.
— Тебе скоро придётся выбирать, Мадина. Мужа. Свою судьбу. Такие мероприятия — это не просто светские посиделки. Это ещё и способ. Возможность. Увидеть, познакомиться, приглядеться.
У меня всё внутри обрушивается.
— Это… Это были смотрины, что ли?!
Я вскакиваю на ноги. Голова кружится, и мне приходится держаться за спинку кресла.
— Папа! Папочка! Ты же обещал!
Голос дрожит, я не сдерживаю слёз.
— Ты всегда говорил, что я сама выберу! Что у меня будет выбор! Что мы — светская семья! Ты ведь воспитывал меня иначе!
Отец смотрит на меня. Взгляд мягкий, ласковый.
— Я и не говорил, что решаю за тебя. И не собирался, дочка. — Он встаёт. Подходит и берёт мои руки в свои. — Я просто… хотел показать тебе, какие бывают семьи.
— А я не хочу, чтобы на меня смотрели, как на товар! — Я выдёргиваю руки, но тут испытываю укол совести за такое грубое поведение, поэтому снова шагаю к отцу, беру его тёплую ладонь и прижимаюсь к ней губами. — Я не хочу, чтобы кто-то меня “присматривал”, папа! Претендовал на меня!
— Мадина… — голос отца звучит сдержано. — Ты — моя гордость. Я хочу для тебя лучшего. Не навязать, не продать, не отдать. Я люблю тебя, дочь, и конечно, не стану ничего решать за твоей спиной.
— Обещаешь? — смотрю в его глаза, только сейчас понимая, что мама за время нашего эмоционального разговора и слова не сказала.
— Обещаю, — кивает отец.
И я как в детстве бросаюсь ему на грудь, но внутри всё ещё пульсирует странное чувство — тревожное и пугающее.
Все как-то неправильно.
И страшновато.
Взгляд Байматова, слова его резкие и уверенные, будто он все решил уже, и мне нет пути назад.
