В глубокой тюрьме, освещенной единственными потрескавающими факелами, царит мрак и одиночество. Твёрдые кандалы не дают окровавленному телу отлипнуть от холодной стены, на которой сотни ран уничтожают кожу. Голос дьявола Демьяна прорывается через зловещую тишину, заряжая страшным насмешливым призывом....
Он одним глотком его осушил, вытер потный лоб и прохрипел:
— Почему в зале жарко, как в Аду? Крюков велел камин, что ли, зажечь! Или это вы все надышали⁈ — обвёл он налитыми кровью глазами зрителей. — Отойдите! Не мешайте играть!
— Граф, как же зрители насладятся вашей игрой, если они отойдут? — ехидно сказал я."
"— По правилам игрок может потребовать, чтобы около стола не было людей, не участвующих в игре, — вставил крупье.
— Слышали⁈ — рявкнул граф зрителям. — Отойдите!
Народ нехотя отошёл, отпуская тихие язвительные шуточки.
Мария же молчала и лишь с восхищением поглядывала на меня. Впрочем, не только она так смотрела. Другие дамы тоже скользили по мне весьма заинтересованными взглядами.
— Раздавай, криворукий! — выхаркнул граф, грозно посмотрев на крупье.
Тот распечатал новую колоду и принялся тасовать карты, пару раз мельком глянув на лежащую перед ним стопку денег. В ней пригрелись, как мои купюры, так и графа. Кто из нас двоих выиграет, тот и заберёт всю эту горку.
И чует моё сердце, деньги достанутся мне, поскольку сразу после раздачи Михайлов посмотрел в свои карты и едва не швырнул их в лицо крупье. При этом он держал их весьма удобным для Акима образом. Он подсмотрел их и просигнализировал мне, что у Михайлова четыре карты крестовой масти и две винновой, а на кону лежала бубновая семёрка.
Мне же снова достались вполне приличные карты, поэтому я с самого начала кона принялся заваливать графа, багровеющего всё больше и больше.
И даже Матвей Петрович начал успокаивать его:
— Сударь, не стоит так переживать. И на старуху бывает проруха. Все проигрывают. Вы же не станете после этого посредственным игроком. Даже у величайших картёжников были поражения. А что касается денет… Так чего их жалеть? Завтра вы выиграете больше.
— Послушайте, послушайте, своего друга, — усмехнулся я, сознательно употребив слово «друг».
— Нет, это ты меня послушай, щенок, — глухо прорычал граф, подавшись ко мне.
Крупье и Матвей Петрович быстро отвернулись, делая вид, что ничего не слышат. А никого другого около нашего стола и не было.
— Да-а-а, уязвлённое самолюбие — мощная сила, — протянул я, откинувшись на спинку стула.
