На вершине холма земля бесследно исчезала под корнями деревьев. Ржавые гвозди выпали из-под них, и трещало от второго удара. Казнь пахла гнилью, вдали темнота крепко держала все в себе — тихий беспокойный мрак. Девочка отступила, задумавшись, стоит ли ей прорываться за деревья, но зримые взрослые продолжали свои занятия на другом конце холма, не обращая внимания ни на плачущего ребенка, ни на таинственное шипение под корнями....
«Я выйду, сказал сосед. – Вы уж тут сами». Забрал сигареты, пошаркал из палаты вон – поломанный, тоже жертва автомобильной аварии. И тот, что через кровать от него, – жертва. Лежит, забинтованный, как мумия, трубки торчат изо рта – этот не выйдет, будет слушать.
– Я не виноват, Марина. Мы ехали на такси.
– Ты притянул неудачу. Ты всегда притягивал. Ты жил, и неудачи слетались на тебя, как стая ворон, – твоя работа, твое нытье, твое пузо. Ты не купил даже своей машины, ты взял и посадил мою дочь в автомобиль чужого человека…
– Нашу дочь.
– Ты открыл дверь и сказал ей: «Садись, Варя», а тот человек, он мог быть любым. Он мог быть пьяным, обдолбанным – ты ничего не знаешь про него, но ты взял и посадил к нему мою дочь.
– Этот таксист возил нас не первый год.
– Ты должен был обеспечить ей безопасность! – заорала она вдруг так, что мумия на соседней койке дернулась, диаграммы на табло рядом скакнули вверх. – Ты не сделал ничего! Варя. Моя Варя…
Марина оперлась рукой о его кровать. Качнулась, сползла на пол.
– Варя… – слова стали тихие и невесомые, как мыльные пузыри. – Варя…
Заглянула медсестра.
– Доктор! – закричала она. – Доктор! Посетителю плохо!
Они вбежали все разом, целый врачебный консилиум. Шприц! Что с пульсом? Женщина! Девушка! Они хлопали Марину по щеке. Трясли ее руки. Суетились. «Все нормально», – она открыла глаза.
Дышите! Дышите глубже! Сестра! Где лекарство? Нам нужно вколоть ей успокоительное.
Ганин посмотрел на них, посмотрел на мумию в углу, а затем рванул провод, который качал ему в руку бензин, качал жизнь.
– К черту вас всех, – сказал он. – Я пойду к Варе.
И встал. Две худые длинные ноги торчат из-под больничной пижамы.
– Ты не сможешь, – сказали ему. – Варя в другой больнице. Далеко.
– К черту вас, – повторил он и пошел.
– Сестра! – заорали у него за спиной. – Вколите этому тоже что-нибудь.
– Что, доктор?
– Не знаю. Что-нибудь. Чтобы только он лег.
Маленькое белое тельце – вот что он помнил. Маленькое белое тельце и сердце, биение которого видно сквозь кожу. Вот оно бьется – тук-тук. А вот нет – минуту, может быть, больше. Что происходит? Вот Варя, пришпиленная к больничной койке тысячью трубок и проводов, и ее сердце не бьется.
