Виктор шагнул через порог и сразу же попал в ожесточенную дискуссию с хозяйкой дома. Она радостно предложила сварить кофе, а он вежливо отказался, но все равно был очарован необычной атмосферой уединенного пространства. Здесь царила таинственная непробиваемая тишина, словно глядя на мир сквозь зеркало времени....
Близко Кузя подлетать не станет. Если будет нужно, колдун подаст сигнал.
Остальные силы поджидали на берегу, пользуясь неожиданной передышкой.
Добравшись до берега, волкодав осторожно высунул морду из-за камней и принюхался. Запах дивов ощущался сильно, но все перебивал другой – мощный запах колдовства и крови. Пес отряхнулся и сделал несколько осторожных шагов. И тут какой-то звук донесся до его ушей. Он прислушался. Где-то недалеко кто-то тихо пел. Крадучись Николай Антонович подобрался к стене крепости и едва не отпрянул: она словно бы вся была пропитана кровью и колдовством.
Голос поющего окреп и усилился, и Николай Антонович разобрал слова. Это же «Боже, царя храни»!
Волкодав тихонько двинулся вдоль стены. Звук приближался, запах крови усилился настолько, что захотелось чихнуть. Наконец, обогнув круглую башню, он увидел поющего.
Это, без сомнения, был человек, и точно колдун. Он стоял, прислонившись к главным воротам, и пел.
И тут Николай Антонович понял, что это за колдовство. И со всех лап помчался к колдуну, а в нескольких шагах от него остановился как вкопанный. Он не ошибся. Колдун вовсе не стоял, прислонившись к воротам, а словно бы врос в них. Вокруг него распространялось золотистое свечение, а руки с закатанными по локоть рукавами были изрезаны причудливыми узорами. Это было заклинание Замкнутой Цепи.
Но удивило Николая Антоновича не то, что колдун пожертвовал собой, чтобы хоть ненадолго, но задержать армию дивов.
Николай Антонович вернул себе человеческую форму и подошел.
– А вы… с сюрпризом, – усмехнулся Рождественский, и сквозь трещины в его губах показалась кровь.
– Вы тоже, князь.
Николай Антонович никогда не видел заклятия Цепи в действии, но читал про него. Постепенно кровь начнет просачиваться изо всех пор тела, насыщая узор.
