В Деве в саду Антония Байетт создает невероятно напряженную атмосферу, полную загадок и внутренних переживаний. Книга раскрывает сложные человеческие драмы на фоне величественного английского ландшафта, оставляя читателей с подозрением и захотевшими узнать больше до самого конца....
Рыцарски-элегантно склонившись к Антее (и мечтая, чтобы она провалилась под землю), Александр спросил, не дурно ли ей, не принести ли ей воды или вина, не будет ли ей лучше в тени? К его великому облегчению, Антея согласилась отойти в тенек, после чего Том сумел-таки выудить платок из жениной сумочки, а Александр хоть ненадолго утек от Дженни. Дженни, толкаемая мелким демоном женского гнева, пошагала к Биллу. Она думала, что Поттеры знают о положении Стефани. Оказалось, нет. Ну что же, она их просветит! Билл уже прочищал горло, готовясь произнести заранее заготовленную речь с цитатами из Эскэма, одного из наставников Елизаветы, изливавшего похвалы ее учености.
Дэниел обернулся к Стефани:
– Сдается мне, у них какая-то неприятность.
Билл таки заговорил: слишком быстро, и путано, и не об Эскэме, а о вечной жизни произведений разума и искусства. Потом перешел к «Ареопагитике» Мильтона:
– …ибо книгу нельзя считать неодушевленной вещью; в ней сокрыты жизненные силы, способные проявить себя в той мере, в какой эту способность обнаруживает создавший ее гений; нет, больше того – в ней, как в фиале, хранится чистый и крепкий раствор того живого интеллекта, который вскормил ее… убить хорошую книгу едва ли не то же, что убить человека; убивающий человека губит разумное создание, образ божий; но тот, кто уничтожает хорошую книгу, губит самый разум, гасит светоч божественного образа.
– Землю обременяю, конечно, я, – звучно и не без удовольствия отметил Дэниел.
"– О чем это он? – спросила Стефани, в какой-то полудреме пропустившая большинство событий.
– Говорит, что книги лучше карапузов.
Билл тем временем ревел и рычал, что всегда был поборником женского образования, что пьеса Александра хороша, а ее героиня – образец передовой женщины.
– О боже, он знает, – сказала Стефани. – Знает и бесится.
