Автор
В тени ржавого за防卫壕, Мышка держит ружье, окутанный клубами пепла и отдающей сталью. Каждый выстрел кажется последним — враги рядом сражаются на равных. Здесь царят лишь дикие войны: темнота, холодный дождь и вечная борьба за выживание.
Как себя чувствуете?
— Голова болит так, словно уже на части развалилась, — признался парень.
— Ну, это нормально при таком ранении. Было бы гораздо хуже, если бы уже ничего не болело, — усмехнулся доктор.
— Угу. Если вам за пятьдесят, вы проснулись утром и у вас ничего не болит, проверьте, а живы ли вообще, — ляпнул Мишка раньше, чем успел сообразить, что именно собирается сказать.
— Браво! — расхохотался доктор. — Вот такого я ещё не слышал. Должен признать, в моём деле это можно признать как руководство к действию.
— Пользуйтесь на здоровье, — усмехнулся в ответ Мишка."
"— Ну что ж. Главное у нас получилось. Вы очнулись и даже начали шутить. Теперь всё от вас зависит. А я могу только помочь. До завтра, молодой человек, — с улыбкой попрощался врач и, поднявшись, направился к двери.
— Хочешь чего, сыночек? — устало спросила Глафира, когда за ним дверь закрылась.
— Ты мне просто молока налей и рядом на табурет поставь. А сама отдыхать иди. Вижу ведь, ночами не спала, — вздохнул Мишка, стараясь придать своему голосу теплоты.
— Да как же это, Мишенька?! — вскинулась тётка. — Как же я отдыхать стану?
— Просто. Ляжешь и поспишь. Всё равно я отсюда никуда не денусь. Да и мне отдохнуть не помешает. Да уж, повезло.
— Не гневи Бога, сынок. На волосок с костлявой разминулся.
— На то и война, мама Глаша.
— А что тебе до той войны? — вдруг последовал вопрос. — Ты не солдат, не полицейский. Крестьянин. Ну, охотник хороший. И всё. И чего тебе до той войны? Чего полез? — возмутилась Глафира, явно начиная заводиться.
— Мама Глаша. Ты просто вспомни, что с твоей сестрой, матерью моей, случилось, — тихо ответил Мишка, пытаясь посмотреть ей в глаза одним глазом. — Думаешь, такое забыть или простить можно? Нет, мама Глаша. Я эту сволочь давить буду везде, где только найду. Говорят, раньше предки наши за своих убитых виру кровью брали. Это потом уже попы про всякое прощение да вторую щёку рассказывать стали. Ну да это пусть они сами прощают. А я не смогу. Да и не хочу. Не хочу родную кровь забывать.
— Ты мужик. Тебе решать, сынок, — вздохнула Глафира после долгого молчания.
— Иди отдыхай, мама Глаша. Я позову, ежели что. Всё равно без тебя не управиться.
Тётка, поднявшись, осторожно погладила его по распухшему лицу и, пройдя в свой закуток за печкой, немного пошуршав одеждой, затихла. Мишка же, прикрыв глаз, вернулся к своим размышлениям. Если всё, что рассказал врач, правда, то контузило его крепко. Благо всё случилось в самом начале августа.
