Грозный эшелон остановился вдалеке от засады. Вместо него прибыл мотовоз, переоборудованный немцами как броневагон с пламенными установками. Капитан Журавлев и Николай Мальцев лежали рядом, Журавлев положил руку на ствол "Дегтярева", словно призывая товарища к бою.
Обессиленные бойцы с обмороженными пальцами уже не могли передвигаться с такой осторожностью. Группа старшины Пичугина потеряла свои прежние следы в свежевыпавшем снегу и угодила на минное поле.
Одному из саперов оторвало ступню, другой был ранен осколками. Подступившая темнота сразу осветилась ракетами. Разноцветные пулеметные трассы вспахивали снег, косили редкие кусты.
Степан Пичугин прикрывал отход двух своих товарищей. Стрелять он не спешил, зная, что автоматными вспышками обнаружит всех троих. Но это не спасло его группу опытных саперов.
Они уткнулись в колючую проволоку, и сразу же оглушительно сработала сигнальная мина. Картонный пенал с тротиловой начинкой не дает осколков. Но взрыв оглушил сапера, который от неожиданности приподнялся и угодил под луч прожектора.
У охраны был жесткий приказ брать диверсантов живьем. Пулеметная очередь перебила саперу ногу. Степан Пичугин был прижат к колючей проволоке. Рядом лежали двое раненых товарищей. Старшина понимал, что ничем не сможет им помочь, да и сам он находился в ловушке.
Из темноты метнулись тени охранников. Степан открыл огонь и свалил одного из них. Ощупывая перебитую ногу, сапер крикнул Пичугину:
– Нам не выбраться! Живыми мы тоже не сдадимся. На куски изрежут, гады. Пригнись, Степа!
Прежде чем Пичугин успел что-то ответить, сапер выдернул кольца сразу из двух «лимонок», сдвоенный взрыв подбросил исковерканные тела и пробил брешь в колючей проволоке.
Оставляя клочья одежды, старшина протиснулся в отверстие и скатился по откосу.
Его группа сумела выбраться без потерь, но немцы и полицаи не собирались бросать погоню. Еще двое суток они отходили, путая следы и отстреливаясь от преследователей. Погибли еще двое бойцов. В лагерь вернулись лишь три человека в изорванных, исхлестанных пулями маскхалатах, наскоро перевязанные бинтами и обрывками тряпок.
Повезло Кондратьеву, Пичугину и шестнадцатилетнему Пашке Шестакову, к которому сразу кинулась сестренка:
– Паша, ты же весь в крови. Куда тебя ранили?
Павел хотел что-то ответить. Обмерзшее, покрытое коркой крови лицо превратилось в неживую маску. Он все же нашел силы и шевельнул губами:
– Мы-то живы, а остальные…
Закончить фразу не смог. Всех троих повели в санчасть.
Позже, придя в себя, Федор Кондратьев докладывал капитану Журавлеву:
– Не возьмем мы мост.
