— Если такое же страшное, как все предыдущие…
— Еще пострашнее, — резко молвила Калина. — И коль я уже решилась, то перескажу.
— Смотри, чтобы потом не пожалела.
— Может, нас и впрямь судьба надолго сводит, поэтому лучше будет, если ты сразу же узнаешь обо всем, что все равно долго скрывать не удастся.
— Тогда слушаю, — согласился Беркут после некоторого колебания.
Калина покряхтела, прокашлялась, однако решилась не сразу, еще какое-то время молчала, но теперь уже стояла, отстранившись от капитана.
— Тебе приходилось слышать капитан, что километрах в двенадцати отсюда, вниз по реке, в болотах, находился лагерь. Женский. Что-то вроде пересыльного. Потом оттуда многих в Сибирь отправляли. В основном жен «врагов народа» и членов куркульских семей… В общем, ты все понял. А рядом такой же мужской был.
— Так ты сидела в лагере? Тебя что, тоже судили?…
— Да уж лучше было бы, как я теперь понимаю, самой отсидеть.
— Раз уж взялась объяснять, то объясняй по-человечески.
— Надзирательницей я там была. В женском, конечно.
— Ты?! Надзирательницей?! — глотнул Андрей настоянный на подземельной плесени воздух. — Ты говоришь об этом всерьез?
— Пистолет, который у меня под пиджаком, — мое табельное оружие. Не успела сдать. И не таращись на меня так. Не я одна приставленной к ним была. Существовали лагеря, значит, нужны были и надзиратели. Ты-то в тридцать восьмом небось офицерский или курсантский паек жрал. А я этим, надзирательским, пайком, и себя, и мать с двумя сестрами содержала. Потому что здесь, на болотах да камнях, и в тридцать восьмом не шибко сытно жилось.
Снаряд лег совсем близко, у мастерской. Качнулась каменная твердь, выгнулся и дал трещину простенок, которым подземелье было отгорожено от мастерской, и на головы им опал метеоритный дождь крупного каменистого крошева.
Пригнувшись, Беркут инстинктивно захватил голову Калины, налег на плечи, прикрыл ее, опасаясь, что вместе с этим крошевом рухнет и весь карниз. Тот, правда, устоял. Однако, чуть сместив прицел, артиллеристы, которые впервые обстреливали их с того берега, положили второй снаряд недалеко от крыльца. И вновь только карниз спас их от погребения под грудой развалин, в которую, как он понял, превратился если не весь дом, то по крайней мере вся пристройка.
Выпавшая из руки Калины лампа разбилась и погасла.
Часть простенка обвалилась, и в кромешной темноте они на ощупь пробирались через груду камня и щебенки.
