Зима 1943 года. Во время отхода на самолете капитана Беркута и его отряда оказались в окружении противника Штубера. Они вынуждены защищать плацдарм, где царит жестокая борьба за выживание среди истерзанных тел. На переднем крае войны разворачивается напряженная драма о судьбе солдат.
Однако поняв, что уже ничего не исправить, вновь напропалую ударилась в воспоминания. — Но так оно и было на самом деле. Пока вытаскивала его через этот лаз, через штольню… Пока хоронила в плавнях… сама чуть не рехнулась.
— Вот только потом этого «охранника» долго искали… — напомнил ей Беркут.
— Так и было. Целый отряд полицаев нагрянул. Их мать этого самого Корзова — фамилия его была Корзов — привела. Предчувствовала, что именно здесь он смерть свою… Правильно, по-матерински предчувствовала. Все обыскали, весь хутор. К нам, правда, только заглянули. Они ведь не знали, что я здесь прячусь. И мать его не знала. А все равно почему-то возле нашей хаты бродила. И причитала. Прямо перед крыльцом. Пока полицаи, дружки Корзова, не увели ее отсюда. На партизан смерть его списали и успокоились. Они-то успокоились, а мне каково?.
— Я же сказал: хватит исповедей! — резко прервал ее Беркут. — Убить — это я еще понимаю, потому как война. Но исповедываться в этом перед каждым встречным — выше моего понимания.
— Почему перед «каждым»? — осеклась Калина, вцепившись в рукава его шинели. — Ну, почему сразу перед «каждым»? Почему ты так… жестоко со мной?
— Все, от-ставить! — рявкнул Андрей, словно стоял перед строем. — Думаю, нам самое время выйти отсюда. Не то через несколько дней будешь рассказывать, как пристрелила третьего, — теперь уже пристававшего к тебе капитана. И тоже в порыве страсти нежной…
— Ты просто струсил, — разочарованно пробормотала девушка, объясняя себе его поведение. — А зря. Тебя бы я убивать не стала…
— И на том спасибо, Юдифь благочестивая. Все, выходим.
Начался артобстрел. Значит, скоро снова попрут.
— После артобстрела — да, — согласилась девушка, окончательно смирившись со своим поражением.
Калина поправила пистолет, застегнула пиджак и, взяв фонарь, вновь пошла впереди капитана. Уже поднявшись в застенок возле мастерской, она остановилась, и, пряча фонарь за спиной, чтобы не очень освещать себя и Беркута, спросила:
— Ты еще наведаешься сюда?
— Даже если бы не хотел, немцы загонят. Если, конечно, продержусь до того времени среди живых.
— Нравишься ты мне, — твердо, но без женской чувственности произнесла она. — Нравлюсь ли тебе, не спрашиваю, знаю, что не из красавиц.
— Да нормальная ты женщина, вполне нормальная. Дело не в этом. Видно, я и в самом деле смертельно устал.
— Но все же сам, не под натиском немцев, усталость свою слегка развеяв, придешь?
— Вряд ли решусь, после всего услышанного.
