— Старик не знал, что он, охранник твой, сюда приходил? — сняв руку с бедер, Андрей вновь коснулся груди девушки. — Ты его сама приводила? Тайно?
— С-са-ма, — закивала головой Калина. — Дважды. Старик даже не догадывался об этом. Но этот не любил меня, — она так ни разу и не назвала его по имени. — Он лишь… Да ты и сам такой, что тебе объяснять? Однако убила не поэтому, нет-нет, — вдруг всполошилась девушка. — Боже меня упаси. Уходя, он заметил автомат. И еще в ящике лежали документы того унтер-офицера. Я готовилась передать их партизанам, которые иногда наведывались к нам на хутор.
— Этот — да. Коммунистов он ненавидел страшнее, чем сами немцы. А коль я за них… Словом, мы бы так и попрощались с ним. Не любя, навсегда. Но он взял эту солдатскую книжку, полистал ее и говорит: «Так это что… твоя работа? Так ты, гадина, что, тоже на энкаведистов работаешь? Да тебя завтра же повесят! Одно слово скажу — и на первой же ветке».
— Не нужно, хватит об этом, — резко прервал ее капитан. — И не смотри на меня так. Я достаточно наслушался подобных исповедей. — Он прошелся по подземелью, опять взял автомат, проверил его. Быстро рассовал по карманам шинели лимонки, засунул за ремень ручку немецкой гранаты, порастыкивал по опустевшим подсумкам автоматные рожки.
— Вместо того чтобы раздеваться, ты вооружаешься? Такого в моей практике еще не случалось.
— Часть этого арсенала я конфисковываю. Хватит с тебя того, что осталось.
— Да не в железках этих дело, еще насобираю. К тому же у меня два таких тайника.
— Ого, старательно готовилась! Уж не партизанский ли отряд решила создавать?
— А я не уверена, что и при своих не придется по подземельям прятаться. Говорят, к тем, кто на оккупированной территории был, «верные сталинцы» относятся, как к врагам народа.
— Брось, не может такого быть. Впрочем…
— Зря я тебе об этом, да?… — с грустью спросила Калина, пытаясь заглянуть ему в глаза. Пальцы ее застряли на пуговице пиджака, который она все еще не решалась застегнуть.
— О «врагах народа»?
— Да нет, о полицае, с которым… Из-за этого вся охота к любви у тебя враз пропала.
Беркут и сам не мог понять, что происходит, почему он так ведет себя. Но он действительно перестал воспринимать ее как женщину. «Или, может, сам себя перестал воспринимать как мужчину, — ехидно заметил Андрей. — Так и признайся, если не Калине, то хотя бы самому себе».
— Точно, не нужно было рассказывать о полицае, — продолжала искать объяснение того, почему мужчина вдруг так резко охладел к ней.
