Дурная слава, возможно, не столь хороша, как добрая, но куда лучше полной безвестности.
— Она сказала, что ты — худший из ЭТИХ, — сказала Анафема, уже чуть веселее.
— Она сказала: «С ними держите ухо востро, мисс, они просто шайка хулиганов. А этого не зря Адамом зовут — грешит и не раскаивается». Так она сказала.
— А почему вы плакали? — прямо спросил Адам.
— Я? Я просто кое-что потеряла, — всхлипнула Анафема. — Книгу.
— Спасибо. Я уверена, у тебя очень хорошая книга, — сказала Анафема, и навсегда завоевала сердце Адама. — Но не думаю, что ты можешь мне помочь. Наверное, уже слишком поздно.
Она, задумавшись, взглянула на Адама.
— А ты хорошо знаешь эти места? — спросила она.
— Всю округу, целиком! — уверенно заявил Адам.
— Ты не видел двух мужчин в большой черной машине? — спросила Анафема.
— Они ее украли? — тут же оживился Адам. Преследование международной банды похитителей книг могло стать достойным завершением дня.
— Не то чтобы украли. Как бы украли. То есть они не хотели ее красть. Они искали усадьбу, но я была там сегодня, и никто о них ничего не знает. Мне показалось, что там был какой-то несчастный случай или что-то вроде этого.
Она вгляделась в Адама. В нем было что-то странное, но ей никак не удавалось взять в толк, что именно. У нее появилось острое ощущение, что он имеет огромное значение и что его нельзя отпускать просто так. Было в нем что-то такое…
— А как называлась книга? — спросил Адам.
— «Прекрасные и точные пророчества». Ее написала Агнесса Псих. Ведьма.
— Нет, это она была ведьма. Как в «Макбете», — объяснила Анафема.
— Это я смотрел, — сказал Адам. — Вообще здорово, как эти короли себе бесились. Вот еще. А почему «прекрасные»? Чего в них прекрасного?
— «Прекрасные» значит… ну, полезные. И подробные.
В нем определенно было что-то странное. Что-то вроде глубоко скрытой напряженности. Когда он был рядом, появлялось ощущение, что все вокруг — и все вокруг, даже пейзаж — были для него лишь фоном.
Анафема жила здесь уже месяц. Если не считать миссис Хендерсон, которая теоретически присматривала за домиком, а практически не отказалась бы присмотреть себе и некоторые из вещей Анафемы, если бы ей представилась такая возможность, она ни с кем и парой слов не перемолвилась. Ее принимали за художницу, чему она не препятствовала. Здесь была именно такая местность, которая могла нравиться художникам.
Дело в том, что эта местность была неимоверно живописной. Окрестности деревни были великолепны.
