В закрытом от посторонних глаз отстойнике, старик-бродяга с набитым до краев толком рюкзаком сохраняет свою нищенскую жизнь. Уживающийся среди мимолетных впечатлений и разрозненных воспоминаний, он держит привычную шапку в руке, отражаясь в холодном зеркале металлической решётки прохода....
Кадков сквозь щелки прикрытых глаз пронаблюдал, как немолодой мужчина в белом халате с безучастным выражением усталого красноватого лица сменил капельницу и, почесав затылок, вышел.
""Алкаш, — отметил про себя Кадков и подумал:
— Пожалуй, через недельку оклемаюсь. А на воле куча бабок и классная девчонка. И еще папашкино наследство"".
Кадков был уверен, что его заначку не нашли и никогда не найдут. Кейс Ерожина он запрятал лихо. «Только воли теперь не видать, — опять промелькнула невеселая мысль. — Где же я фраернулся?»
Эдик принялся вспоминать все по порядку с того дня, когда вышел на волю.
Даже наполнив желудок, Кадков первые две недели все равно хотел есть. Он ел от случая к случаю, не чувствуя вкуса еды и не насыщаясь.
Две недели он добирался до родного города.
Денег не было. Кормился, воруя на базарах или выклянчивая еду у сердобольных старушек.
Однажды в станционном буфете он спрятался за ящики в подсобке, и когда решил, что буфет закрыли, вылез и накинулся на окаменевшие котлеты в витринном холодильнике.
Шрамы от побоев остались до сих пор.
В первый раз он наелся до отвала у Зойки.
Зойку Эдик ждал с утра. Последние сто километров до города он доехал в кузове грузовика, забравшись туда на бензоколонке, пока водитель заливал бак.
Эдик забрался на чердак дома наискосок от Зойкиного и просидел там до сумерек.
В палату снова вошли. На этот раз, кроме санитара, над больным склонились два врача."
"Эдик, стараясь казаться бесчувственным, из-под прикрытых век с настороженным любопытством разглядывал пришедших. Один врач — мужчина с желтоватым сухим лицом — отбросил простыни и начал щупать Эдику грудь.
