В закрытом от посторонних глаз отстойнике, старик-бродяга с набитым до краев толком рюкзаком сохраняет свою нищенскую жизнь. Уживающийся среди мимолетных впечатлений и разрозненных воспоминаний, он держит привычную шапку в руке, отражаясь в холодном зеркале металлической решётки прохода....
— Тебе нельзя столько пить после больницы. — Надю все больше удивляло его поведение.
— Мне ничего нельзя, а другим все можно, — не слишком трезвым голосом возразил Ерожин.
— Петя, я начинаю тебя бояться. В чем дело? — На глазах Нади выступили слезы.
— Меня бояться? Это что-то новое, — усмехнулся супруг. Водки в бутылке не осталось, он попробовал налить себе вина, но не попал в фужер:
— И что вы делали с Ростоцким?
Алексей принял ремонт и ушел?
— Нет. Он пригласил меня пообедать, и мы сходили в «Прагу».
— И все?
— И все.
— Может, мне и так плохо. А почему мне должно быть хорошо? — вопрошал Петр Григорьевич пьяным голосом.
— Петя, если бы не твоя болезнь, я бы сейчас же уехала на Фрунзенскую. Я не хочу тебя видеть в таком состоянии. Мне больно, — сказала Надя и, заплакав, убежала в ванную. Когда она вышла бледная и без косметики, Петр Григорьевич сидел в кресле, откинув голову и прикрыв глаза.
— Если ты меня разлюбила, почему честно и прямо не сказать об этом? — Голос его звучал абсолютно трезво, и Надя опешила.
Только что ее муж был совершенно пьян и приставал с глупостями, а через пять минут перед ней сидел совсем другой человек.
А Ерожин, пока она в ванной боролась с обидой, вышел в кухню, подставил свой бобрик под струю холодной воды и через минуту протрезвел.
— Ты с ума сошел? С чего ты взял, что я тебя разлюбила? — искренне изумилась Надя.
— Нельзя любить двух мужчин сразу. Во всяком случае, я раньше так думал, — ответил Петр и внимательно посмотрел в глаза жены.
— Кого же я, по-твоему, еще люблю? — Надя начала догадываться, но поверить не могла.
— Алексея Ростоцкого, кого же еще? — устало ответил Ерожин:
— Я сам не святой, и много разного в жизни было. Поверь, я пойму и отпущу тебя. Я никогда не выпрашивал любви. Любовь не подают как милостыню."
"— Ты с ума сошел. С Алексеем мы очень подружились. При чем тут любовь?! Да и он любит свою Шуру. Если ты ревнуешь, я могу с ним больше никогда не встречаться, но это же глупо.
— Пожалуй, глупо, если так, — согласился Петр.
— Какой же ты дурачок. Такой взрослый и такой ребенок. — Надя подошла к мужу, уселась ему на колени и разревелась. Петр Григорьевич прижал Надю к себе и начал целовать:
— Как же я давно тебя не видел, — прошептал он и снял с Нади платье.
— Глупенький, тебе же пока нельзя, — ответила она еле слышно.
— Почему нельзя? Я еще не умер, — так же тихо заверил Ерожин, поднял жену и, прихрамывая, понес на тахту.
