В закрытом от посторонних глаз отстойнике, старик-бродяга с набитым до краев толком рюкзаком сохраняет свою нищенскую жизнь. Уживающийся среди мимолетных впечатлений и разрозненных воспоминаний, он держит привычную шапку в руке, отражаясь в холодном зеркале металлической решётки прохода....
Когда директор вышел, Тулевич устало спросил:
— Что вы хотели бы, мри родные, услышать?
— Меня интересует все, — ответил Ерожин и, заметив удивленный взгляд хозяина кабинета, поспешил добавить:
— Все о господине Чакнава, убитом в зале театра во время спектакля.
— Мы с ним несколько раз беседовали в Новгороде, — начал Марк Захарович, предложив сыщикам занять кресла.
Массивная фигура режиссера, его проницательные глаза, манера общаться — все в нем Петру Григорьевичу сразу понравилось. Тулевич задумался, вспоминая свои встречи с горцем, поправил привычным движением руки свою гриву и признался;
— Анвар на меня произвел впечатление.
— Деньгами? — предположил Глеб и, заметив недовольный взгляд Ерожина, замолчал.
— Вовсе нет, родные мои. На денежные мешки я нагляделся, — не обращая внимания на иронию молодого человека, спокойно ответил Тулевич и задумался.
Петр Григорьевич не торопил, понимая, что собеседник ищет в памяти те штрихи, которые могут показать особенности характера убитого.
— Он тонко чувствовал театр, — начал Тулевич, собравшись с мыслями.
— Вы хотите сказать, что Анвар был знатоком театра и музыки?
— Что-то вроде этого, роднуша вы мой.
Глеб просиял. Он сам был в ужасе от постановки, на которую попал, выслеживая Зойку Куропаткину.
— Ну вот что, родные мои, меня удивило, он не сразу решился финансировать постановку, — продолжал Тулевич. — Грузин отсидел все спектакли, где была занята Проскурина, и только после этого принял решение. У нас состоялся очень серьезный разговор. Он произошел сразу после того, как Анвар закончил изучать Проскурину на сцене. Я был поражен! — Тулевич замолчал и снова задумался.
