В закрытом от посторонних глаз отстойнике, старик-бродяга с набитым до краев толком рюкзаком сохраняет свою нищенскую жизнь. Уживающийся среди мимолетных впечатлений и разрозненных воспоминаний, он держит привычную шапку в руке, отражаясь в холодном зеркале металлической решётки прохода....
Петр Григорьевич видел, что режиссер мысленно восстанавливает свою встречу с Анваром."
"— Я был поражен, — повторил Тулевич, — как точно и профессионально он разобрал все ее роли. Это были оценки, родные мои, не просто любителя театра. Это был критический анализ профессионала.
— Вы думаете, что Анвар Чакнава имел театральное образование? — уточнил Петр, доставая блокнот.
— Нет, роднуша вы мой, не могу утверждать. Но думаю, что образование он получил гуманитарное. По некоторым терминам, фразам, словечкам скорее всего, родненькие мои, тут что-то с музыкой связано.
— Значит, Анвар вас убедил доверить Нателле серьезную роль? — подытожил подполковник, что-то записывая.
— Не просто убедил, а доказал, роднуша вы мой, что она ее по праву заслуживает, — улыбнулся режиссер.
— Не жалеете? — улыбнулся в ответ Ерожин.
— Мы выиграли спектакль. Анвар оказался на сто процентов прав. У Нателлы не хватает интеллекта, но у нее дьявольское актерское чутье. А если попросту, родные мои, — талант Но чтобы его раскрыть, надо не один пот из режиссера выгнать.
— Меня больше интересуют причины, побудившие грузина вложить деньги в Нателлу.
Он ее любил? Или ожидал коммерческого успеха? По словам Проскуриной, Анвар не стремился к близости. Может, решил заработать на девчонке?
Режиссер снова задумался:
— Это и для меня загадка. Когда грузин говорил о Нателле, тон у него был странный. Так может говорить отец о дочери или старший брат о сестре. Хотя иногда глаза у него, родненькие мои, вспыхивали…
Петр Григорьевич поблагодарил Тулевича и уже на прощание спросил:
— У вас какие-нибудь мысли об этом убийстве не появились? Может, версия какая возникла? У людей искусства должно быть чутье.
— Признаюсь, я ломал голову, но ничего, родные мои, не придумал, — ответил Марк Захарович. — Но загадка в парне, поверьте моему режиссерскому нюху, несомненно, была.
Ерожин и Глеб пожали Тулевичу руку и покинули театр.
— Я сидел как истукан и очень старался разобраться, о чем говорит этот мужик, но понял мало.
— Поднатаскаешься, родненький ты мой, — успокоил Ерожин помощника.
На Чистые пруды они подкатили, когда уже стемнело. Петр Григорьевич вышел из машины, подождал, опираясь на палку, пока Глеб закатил «Сааб» передними колесами на тротуар, и они вместе зашагали к офису.
— У вас есть карточка? — спросил Глеб шефа. — Какая карточка? — не понял Ерожин.
— Карточка, которая открывает замок вашего бюро.
