В закрытом от посторонних глаз отстойнике, старик-бродяга с набитым до краев толком рюкзаком сохраняет свою нищенскую жизнь. Уживающийся среди мимолетных впечатлений и разрозненных воспоминаний, он держит привычную шапку в руке, отражаясь в холодном зеркале металлической решётки прохода....
Он не знал, что сделать с этим красивым податливым телом, чтобы насытиться, и понес Таню на диван. Гостиничное ложе скрипело так, что, казалось, с их четвертого до первого этажа все номера содрогаются, как от землетрясения. Тогда он скинул одеяло на пол, бросил туда девушку и накинулся на нее. Петр снова вертел ее, кусал Танины губы, мял грудь и никак не мог получить того, что желал.
— Я больше не могу, — взмолилась Назарова. Но Петра ее мольбы только разжигали.
Желание в нем смещалось с яростью и злостью на себя и молодую женщину, которую он брал.
В конце он чуть не сломал Тане позвоночник.
Она вскрикнула, и Ерожин отвалился.
— Какой же ты дикарь… — прошептала Таня, освободившись от его тяжести.
— Сама виновата, — ответил Ерожин, поднялся и отправился в душ. Таня перебралась на диван, натянула на себя простыню и заплакала.
Совсем не такой встречи ждала она с москвичом. Ей хотелось, отдав себя, получить взамен любовь и нежность, а получила она жадного безразличного кобеля.
Петр Григорьевич вернулся из душа и, обнаружив Татьяну в слезах, очень удивился:
— Ты чего, Танюха? Обиделась? — спросил подполковник, присев рядом. Он хотел погладить Таню по волосам, но она отдернула его руку, вскочила и стала быстро одеваться.
— Куда ты собралась? На дворе ночь, — забеспокоился Ерожин.
— Не волнуйся. Ты забыл, что я лейтенант милиции? Управление рядом. Ребята, на, дежурной тачке отвезут домой, — сухо успокоила его Назарова и вышла."
"Подполковник подумал, что надо ее остановить, но в последний момент передумал.
