С тех пор как попала в ковидный госпиталь, она начала понимать масштабы собственного одиночества и беспомощности. Однако сейчас она чувствует себя еще хуже — словно на крыше скорого поезда без управления, не имеющая ни малейшей возможности что-либо изменить в предстоящей опасности....
Я же объясняла ему, что никогда не перестану его любить. А Настя – она просто маленькая, да еще и с трудной судьбой, только поэтому ей внимания сейчас больше.
– Наташ, по-моему, тебе надо снова поговорить с Тамарой Тимофеевной, – покачала головой Лена. – Только в этот раз не о приемном ребенке и своих чувствах, которые с этим связаны, а о переживаниях Арсения. Ему девяти лет еще нет, он совсем ребенок. А на него так много сразу свалилось. Каким бы он ни был ответственным, а эмоции все равно никуда не денешь. Он может все понимать и все равно переживать из-за того, что вам, то есть нам всем, не до него.
– И что делать? – растерянно спросила Натка.
– Сейчас выдохнуть и сообразить, к кому твой сын мог попроситься с ночевкой. Не думаю, что это сильно распространено, так что вариантов не так уж и много.
– Вашему сыну, Наталья, всего девять, – снова вступил в разговор Миронов. – Он вряд ли согласился бы рассказать о своих проблемах посторонним людям, значит, тот, к кому он пошел, – близкий человек, который не удивится, что мальчик пришел ночевать.
– О господи! – воскликнула Натка. – Как же мне в голову-то не пришло.
Дрожащими руками она снова схватила телефон и набрала номер.
– Василий Петрович, добрый вечер, – торопливой скороговоркой сказала она, когда вызываемый абонент взял трубку. – Скажите, Сенька у вас?
– А где ему еще быть поздним-то вечером, если ты к нам его с ночевкой отправила, – удивился Сизов.
– Это он вам сказал? Что я отправила его к вам ночевать?
– Ну да.
– Нет, не в первый, – выдохнула Натка. Облегчение накатывало стремительно, как морская вода на берег, с макушки стекало к пяткам, унося панику и животный страх. Все хорошо, все живы и здоровы, можно существовать дальше. – Василий Петрович, а дайте ему трубку, пожалуйста.
– Сейчас, Наташенька.
Какое-то время в телефоне слышались шорохи, шаркающие шаги и покашливание старого учителя, потом его голос, зовущий Сеньку, потом еще какое-то шипение и вздохи, а потом более отчетливое сопение и, наконец, немного напуганный, но старающийся сохранять независимость голос сына:
– Да, мам!
Натка молчала, потому что, наверное, впервые в жизни не знала, что сказать.
