В глубинах заснеженной тишины ждет чужая душа. Кристина в ужасе оправдывается перед Арманным за свой выбор, а тот игнорирует ее слова, пытаясь говорить о том, что кажется естественным и бессмысленном. Такова ситуация, где страсть переплетается с обманом и страхом.
Впрочем, чему я удивляюсь…
Кристина проглотила намёк. Пусть измывается, если ему от этого будет легче. Она потерпит.
— Семен, перед отъездом я хочу встретиться с Арманом, — она решила сменить тему, вернуться к тому, что её тревожило.
Услышав имя брата, Дореченцев нахмурился.
— Зачем?
— Хочу посмотреть ему в глаза. Такой ответ тебя устроит?
Да, Арман предал её. Бросил. И всё же…
Она должна увидеть его.
Семен ответил не сразу. Несколько бесконечно долгих мгновений всматривался в её лицо, словно пытаясь в нем что-то рассмотреть.
Вот кто не собирался скрывать эмоций — так это Дореенцев. И досада отчетливо прочиталась на его лице, когда он раздраженно бросил:
— Я приглашу его.
Кристина едва не рассмеялась. Да что он о себе возомнил, этот детина? Неужели думает, что её волнует его мнение? Раз она попала в зависимость от него, то теперь он вправе решать, что ей нужно, а что нет? И снова она смолчит. Пусть считает, что она прислушалась к нему.
Её вещи привезли ровно через час, как он и сказал. Увидев пару небольших чемоданов, что она брала с собой в Монако, сердце Кристины сжалось.
— Ты должна блистать. Ты должна Дореченцева в бараний рог согнуть! Он должен рассудок потерять при виде тебя!
Казалось, эти слова были произнесены не неделю назад, а вечность.
И какими нелепыми они сейчас казались! Это Дореченцев кого угодно и как угодно согнет, а сам прогибаться не будет. Чем дольше Кристина находилась в его обществе, тем отчетливее понимала, насколько он опасен. И что они ввязались в игру не с теми игроками.
Прошедший час Дореченцев провел в соседней комнате, работая за ноутбуком и совершая звонки. Кристина то и дело слышала, как он давал распоряжение, кому-то недовольно выговаривал или вел относительно спокойную беседу. Она же смотрела на раскрытые чемоданы и чувствовала, как опустошение снова овладевает ей. Знакомые и любимые вещи не радовали.
