Автор
Во мраке храма, где последний приговор был санкционирован, звонок доспехов будоразводил тени. Рамон, в черной кисее, шептал последние слова своему отцу перед исчезновением жизни. Нежная мольберта на столе освещала его лицо, словно застывшая плащевая маска, подчеркивая нерешительность и трагизм момента. Этот необычный сюжет облекается в химерическую атмосферу тайны, приговора и предательства, где каждый вздох становится последним....
И ты сказал, что тоже…
— Я не должен был это говорить.
— Но раз уж сказал… — Девушка поднялась. Звонко хлестнула пощечина. — Трус!
Эдгар перехватил ее запястья. Она дернулась несколько раз — но мужские руки держали крепко.
— Пусти!
Он рывком притянул девушку к себе, навис сверху:
— А ты привыкла получать все, что захочешь, принцесса? Так вот — я не твоя игрушка. — Он тряхнул головой, отгоняя желание швырнуть ее на камни и задрать юбку. — Твой отец верит тебе настолько, что отпускает без присмотра — ты готова обмануть эту веру?
— Ты не понимаешь…
— Может быть.
— Ты — не каприз. Пусти, мне больно!
Эдгар оттолкнул ее руки, замер, переводя дух. Бешенство, застившее глаза, медленно отступало.
— Ты ничего не понимаешь. — Всхлипнула девушка. — Долг… Он старше меня в три раза! Я не хочу!
— И ты готова полюбить любого, в ком померещится избавитель?
— Я… — она отвернулась, опустила голову — Все не так. Я всю жизнь слышу о долге. Я принцесса, я должна думать прежде всего о своем народе.
Ее голос стал почти не слышен сквозь ветер.
— Я думала, что смогу смириться. С тем, что я всего лишь инструмент.
Она снова шагнула к Эдгару, заглянула в глаза:
— Я живая, понимаешь? Не инструмент — живая! Увези меня отсюда…
Девушка подошла еще ближе, прижалась всем телом.
— Или просто возьми меня, и уезжай. Если ты боишься меня любить — просто возьми. Потерявшая невинность я буду не нужна твоему герцогу. А, значит, смогу выбирать сама. Может быть, смогу забыть тебя — а если очень повезет, рожу твоего ребенка — и буду любить хотя бы его.
«И воспитывать из него инструмент» — отстраненно подумал Эдгар. На душе было невероятно мерзко — и не удивительно. Кому по нраву ощущать себя палачом? Хотел, чтобы от тебя что-то зависело? Что ж, выбирай теперь, кого предать — ее или себя. Впрочем, как ни крути — себя придется предавать в любом случае. Либо свою совесть, либо… либо любовь.
— Я хотел бы уехать с тобой больше всего на свете. — Прошептал он.
— Но — нет?
— Ты все понимаешь, принцесса.
