Автор
Во мраке храма, где последний приговор был санкционирован, звонок доспехов будоразводил тени. Рамон, в черной кисее, шептал последние слова своему отцу перед исчезновением жизни. Нежная мольберта на столе освещала его лицо, словно застывшая плащевая маска, подчеркивая нерешительность и трагизм момента. Этот необычный сюжет облекается в химерическую атмосферу тайны, приговора и предательства, где каждый вздох становится последним....
Легко говорить — мол, положись на меня и ничего не бойся. Но как сделать так, чтобы девочке и вправду было нечего бояться, не подведя под монастырь никого из своих?
— Для начала… — он вытащил из поясного кошеля пергамент. — Вот с этого снимешь копию, подпишешь в канцелярии герцога и отправишь матушке. Пусть порадуется. А я пока подумаю, что дальше.
Бертовин пробежал глазами строки.
— Спятил? Кто в здравом уме от земли отказывается?"
"— Нет. Развязал руки. Теперь сюзерен не сможет отобрать лен, что бы я не натворил.
— Ты серьезно? — воин медленно опустил пергамент на стол.
— Совершенно. Неужели я буду ждать, пока выйдет срок а потом отдам ее на костер?
— Пожертвовать всем. Из-за бабы. Рехнулся?
— Я все равно не жилец.
— Да бесы с ней, с жизнью! Хорошо, поможешь ей удрать, дальше что? Тоже будешь прятаться, пока не помрешь?
— Еще чего. — фыркнул рыцарь. — Чтобы я, да бегал?
— Я так и думал. Бегать ему, значит, гордость не позволяет.
— Я не собираюсь сделать ничего бесчестного.
Бертовин усмехнулся. Склонился вперед, тяжело опершись о стол.
— Тебе приказали ее стеречь, а ты поможешь бежать. Это называется предательство. И хорошо, если отделаешься изгнанием.
— Казнить не посмеют. Былых заслуг многовато. — Усмешка была отнюдь не веселой. Что ж, если выбор таков, значит, так. Но девочку на костер он не пустит.
— Пусть не посмеют. Будешь стоять на эшафоте под похоронные псалмы и улюлюканье черни, пока с тебя снимают доспех.
— Плевать.
— А потом, когда разобьют щит, отнесут в церковь на носилках, под покровом, точно покойника. И…
— Заткнись!
— И отпоют. Живого. — Припечатал Бертовин. — Из-за бабы.
— Не твое дело.
Бертовин аккуратно сложил пергамент, спрятал за пазухой.
— Что ж, наверное, ты прав. Не мое. Поступай как знаешь. Но я клялся служить тебе верно, а не помочь в самоубийстве.
— Вот, значит, как. — Сказал Рамон.
— Да, так. На меня не рассчитывай. И втянуть в это Хлодия я тоже не позволю.
— Хорошо. Воля твоя.
Бертовин перегнулся через стол, сгреб рыцаря за грудки.
— Остановись, умоляю. Да, она спасла тебя, но она знала, на что идет. Ни одна баба в мире не стоит позора.
— Ни одна кара в мире не стоит чести. — Ответил Рамон. — Не хочешь помогать — проваливай. Но я сделаю то, что считаю нужным, с тобой или без тебя.
