Автор
Во мраке храма, где последний приговор был санкционирован, звонок доспехов будоразводил тени. Рамон, в черной кисее, шептал последние слова своему отцу перед исчезновением жизни. Нежная мольберта на столе освещала его лицо, словно застывшая плащевая маска, подчеркивая нерешительность и трагизм момента. Этот необычный сюжет облекается в химерическую атмосферу тайны, приговора и предательства, где каждый вздох становится последним....
Бертовин выпустил одежду, выпрямился. Выдохнул:
— Я ее убью.
— Через мой труп.
Воин грязно выругался. Осекся встретившись взглядом с господином. Стремительно развернулся. Хлопнула дверь.
Рамон уронил голову на руки. Если уж Бертовин не понял, то суду двадцати рыцарей объяснять будет бессмысленно. Значит, после того, как отвезет девочку и вернется, все так и случится: разбитый щит, разорванное одеяние. И доживать век он будет никем. Ни имени, ни звания, ничего. Но жить как ни в чем не бывало, зная, что считай своими руками отправил на костер невиновную, тоже неправильно.
За спиной тихонько скрипнула дверь. Рамон развернулся. И как ни погано было на душе, расхохотался. Невозможно было удержаться от смеха, глядя на хрупкую девушку, одетую в наряд, сшитый на рослого широкоплечего мужчину.
— Пугало, да? — улыбнулась Лия.
— Ну…
— Мог бы и соврать. — Она опустилась рядом. — Пусть, зато я наконец-то похожа на человека и хочу есть.
— Отлично. — Обрадовался Рамон. Глядишь, девочка и вправду придет в себя. А то ведь смотреть больно.
За обедом он старательно болтал о пустяках. Потом проводил девушку в свою спальню.
— Прости. — произнес Рамон. — Я не хотел напоминать о… Словом, ты сказала, что ничего не вернуть, и я не собираюсь пользоваться… — он мысленно выругался.
Это было правдой, челяди подобной роскоши не дозволялось.
— Мне нужно поговорить с твоим отцом. Поэтому запрись и не открывай никому, кроме меня. Я быстро. Справишься?
Лия кивнула, бледная и серьезная. Боится. Все равно боится, и словами здесь не поможешь.
