В лагере Южной Дунайской армии, где воздух напряжен и духи висят на волоске, начальник появился в своей бесформенной обстановке. Семён снимает ружьё и протягивает интендантскому унтеру, тот же вскидывает удивленный взгляд — не нашего производства оружие, оказывается.
Но тут уж наш Безбородко вспылил — не хотите, дескать, нам контрибуцию платить, тогда мы сами к вам в Стамбул со своими полками явимся и эту вашу дырявую казну проверим. Ну не так прямо, конечно, — заметив насмешливый взгляд друга, проговорил он, — а эдак, значит, обходительно, церемонно, как они, эти самые дипломаты, говорить могут. Но суть-то всё равно одна — проиграл войну дурень, значит, плати победителю откупные. В общем, так ни до чего пока и не договорились.
— Да-а, поиздержались османы, — задумчиво промолвил Гусев.
— Ты ещё Селима Третьего, Серёга, пожалей, как там у него всё плохо, — фыркнул Милорадович. — Воевать с нами не нужно было! Больше года назад, после Фокшан и Рымника, Потёмкин мир ему уже предлагал. Причём, заметь, на более щадящих условиях.
— Не-е, после такой войны вряд ли, — покачал головой Гусев. — Небось, усвоили этот урок турки. Не осмелятся они более с нами воевать. Что скажешь, Алексей?
— Да чего говорить? — хмыкнул тот.
"— Умеешь ты, Лёшка, оптимизм своим подчинённым внушить, — хохотнул Толстой. — Ладно, всё одно, ещё немного османы покочевряжатся и подпишут мирный договор.
